Дневник
Мир устроен таким образом, что большие приходят к маленьким. То есть, на своём пути я встречаю как бы вышедших мне навстречу родственных мне философов, писателей, поэтов, мыслителей. Они словно притягиваются магнитом жизни. И в этом смысле я совершенно согласна с Мамардашвили: написанная для меня книга окажет на меня влияние, даже если я её не прочту. Но вряд ли я смогу от неё улизнуть - так или иначе она найдёт меня, потому что один у всех нас учитель - Христос.
Физическая жизнь во мне едва держится - но тут я сама виновата, загналась, сама себя угробила. Душевную жизнь во мне расстроили больше другие. Но прежде того совсем другие другие воскресили меня из мёртвых, подарив возможность второго рождения. В итоге духовная жизнь - самая крепкая из моих жизней, она животворит покалеченные и полудохлые другие.
Каждый, кто искал во мне Христового, кто звал во Христа и в подлинную жизнь, оставил свой след в сердце - каждого помню (не по имени, а по тому ощущению положительного изменения, просветления, вторжения любви на мою территорию, открытие новых территорий внутри). Впрочем, так же остро помню и этапы греха - затемнение.
Вначале я жила бессознательной жизнью, подобно растению, подобно животному. Сознание иногда включалось - как проблески чего-то иного, неведомого, но доминировало просто движение, бессмысленное жизненное устремление.
И, так уж вышло, меня никто не научил жить просто для себя (если б научили, может я была бы совсем другим человеком). Потому, когда включилось сознание, оно сразу было направлено на поиск истины. Даже в бессознательном состоянии этот вектор присутствовал. Ничего иного никогда не искала всёрьёз, кроме истины и себя истинной. Даже поиск любви не был столь напряжённым, ибо там всё шло скорее самотёком.
Я вышла из родительского дома с одним главным вопросом: как жить? Не в бытовом или социальном смысле, а именно в онтологическом и целевом.
Я, как плохой водитель, долго не вписывалась в повороты, пока не вобрала меня в себя колея Христова. И тут я не мастер вождения, но стены колеи уже прочно фиксируют моё движение. Телесно-душевная форма имеет повреждения, но колея структурно задаёт границы, в которых и благодаря которым живу.
---
Энтеле́хия (греч. ἐντελέχια «осуществленность», от ἐντελής, «законченный» и ἔχω, «имею») — в философии Аристотеля — внутренняя сила, потенциально заключающая в себе цель и окончательный результат; например, сила, благодаря которой из грецкого ореха вырастает дерево.
Инте́нция (лат. intentio «намерение, стремление») — направленность сознания, мышления на какой-либо предмет. В отличие от желания, которое представляет собой влечение, стремление к осуществлению чего-нибудь, замысел понимается как задуманный план действий, поэтому представляется целесообразным связывать интенцию прежде всего с замыслом. Интенция — коммуникативное намерение — может появиться в виде замысла строить высказывание в том или ином стиле речи, в монологической или диалогической форме. Разновидностью интенции является речевая (коммуникативная) интенция — намерение осуществить речевой акт. Интенция также может означать бессознательное намерение, буквально: «то, что ведёт меня изнутри туда, куда я хочу».
Я говорю. Но с кем? Такого рода разговор - это всегда диалог. С кем?
С собой, которая внутри? С Богом? С потенциальным заинтересованным в понимании читателем? Наверное, все эти три соединяются в одного многомерного и многоликого, но цельного и целото - Ты. Тогда Ты - это и мир вообще, и близкие, и моя собака заодно с другими, кто мой и кто со мной.
Я говорю с тем, с кем встретилась? С тем, с кем хочу/могу встретиться? Не знаю, но если говорю, значит, кто-то слушает, ибо когда никто не слушает, я не могу и говорить.
Кто он, мой собеседник? Может это и есть софия или София? А может творчество - это диалог софии с Софией, или Софии с софией?
Что во мне не так? Да очень просто: я в запределье. Не на пределе, а именно в запределье (трудно понять, т.к. многие и до предела своих сил не доходят). Я - маленькая, слабенькая.
В запределье ушла давно, сейчас третья, четвертая или пятая ступень - сбилась со счёта (и смотря как считать). В общем, запределье запределья в какой-то степени.
Что такое предел? Это когда ты уже ничего не можешь, но жизнь продолжается - живёшь через все свои не могу и не хочу.
Запределье - это когда тебя практически нет. А что есть? Не знаю. Некий интересный инструмент, с помощью которого можно добывать неплохие искры, но находится он в руках того, кого почти нет, потому всё небезупречно.
Бывает, что чувства столь сильны, что нельзя написать ни строчки. Для создания текста нужен относительный покой, созерцательное, а не переживательное состояние - т.е. некоторая отстранённость. Надо выдержать бурю, перестрадать, остаться живым или, лучше, стать ещё живее, и писать как бы из нового себя.
В начале 2000-х произошло событие, которое наглядно демонстрирует дух корпоративных устремлений. Известный американский программист выпустил программу под собственной лицензией, в которую внёс требование: «Разрешается использовать (программу) только во благо, но не во зло». Думаете ему удалось настоять на своём? Отчасти да, но одна известная корпорация всё же додавила разработчика до такой формулировки: «корпорации...., её клиентам, партнёрам и почитателям» разрешается «использовать .... во зло». Юристы корпорации остались довольны такой формулировкой.
Человеческое Я во многом зависит от другого и других, от среды. Современные генетические исследования доказывают, что среда - первична, она даже генетику обрабатывает в том или ином ключе. Создавая тлетворную, программирующую на деградацию среду, разрушают человека изнутри, и люди словно с ума сходят. Потому так важно, чтобы христиане были друг для друга и вообще для людей - опорой в истине. Мы друг другу - опора, ибо «где двое или трое во имя Моё, там Я посреди». Потому так дорог каждый живой и подлинный человек. КАЖДЫЙ может удерживать мир, каждый может быть удерживающим - если обращен не на себя и своё, а на другого и ради другого. Сегодня, как никогда раньше, нельзя замыкаться на себе - технологии разрушат изнутри. Но и всецело погружаться в то или иное социальное течение опасно - все они заражены вирусами, программирующими безумие.
Нужна свобода от больного социального, которая возможна только в случае существования подлинного личностного общения во Христе. Человека нет вне общения. Значит, должна быть альтернатива социальности, искажающей дух - это и есть общение во Христе.
Наверное в большинстве своём люди делятся на два вида: закрытые для других и открытые навстречу другим. Первые, при правильном развитии, тратят жизнь на то, чтобы научиться открываться, вторые - на то, чтобы учиться закрываться, когда следует. И, вероятно, это мало кому удаётся - измениться в этом конкретном смысле.
Закрытые - заботятся больше о внешнем, открытые - о внутреннем, а потому каждый лучше выглядит на том уровне своего бытия, каким больше озабочен. Можно говорить о личностной доминанте, вероятно - по Ухтомскому.
Можно ведь и открываться из внешних соображений, а не из внутренних, т.е. даже при открытии доминанта останется на внешнем уровне. Это более устойчивая позиция и более понятная другим, нежели с доминантой на внутреннем (тогда для понимания требуется собственный богатый внутренний опыт).
Я из тех, кто чрезмерно бежит навстречу другому, до неприличия. Большинство моих недостатков происходят из этой черты характера или являются её следствием.
Цветаевская болезнь - «я к каждому подхожу вся». Это трудно и мне, и «каждому»...
Самое печальное - это когда ты общаешься с человеком как с другом, а он - недруг, он затаил сокровенную мечту о твоей неудаче и ждёт её осуществления столь сильно, что это ощутимо на клеточном уровне. Его жажда, его воля - твоё падение, но ты всё равно общаешься с ним как с другом. Умно ли это? Вряд ли. Но по-другому чаще не могу, чем могу.
Если я встречаю человека, который в себе сомневается, легко могу предположить в нём гения. Как верно заметила Ф. Раневская, посредственность никогда в себе не сомневается. И если вижу, что человек не способен усомниться в себе, понимаю, что даже при регалиях он - посредственность.
А уж если смотрит на другого свысока, если жаждет падения другого, чтобы таким образом возвыситься над другим, то это потенциальный негодяй, даже если кажется приличным человеком.
Бывает, что жизнь наносит человеку удары, и он должен быть готов к этому. Плохо, если не готов, если не справляется. У меня была знакомая, которую после конфликта на работе парализовало, т.е. она стала инвалидом от полученного стресса. Так что порой бывает достаточно разового удара - и человек лежит: если не морально, то физически.
Но бывает по-другому, бывает, что жизнь метелит человека, как заправский боксёр - наносит один удар за другим. И человек постепенно слабеет, но держится. Годами, десятилетиями может длиться такое избиение человека жизнью - он, естественно, становится при этом совсем другим.
Не судите избитых, страшненьких и убогих, неизвестно как долго длится схватка человека с жизнью и какой степени накала она достигла. Красиво несущий своё лицо, возможно, не вынес бы и сотой доли того, что пережил избитый.
Есть один нюанс, который недопонят. Чем шире ты открыт другому, тем более зависим от другого - он может покалечить, и калечит, как правило. Закрыться - потерять Бога. Открываясь Богу, открываешься и другому, но общение происходит тогда не напрямую, а через Христа. А если напрямую открываться перед человеком, звать его в диалог бога с богом, то можно наломать дров. Такое общение зовёт на более высокий уровень, актуализирует другой план бытия в человеке. Можно ли стимулировать так другого - звать и подталкивать, вопрошать у него же о нём лучшем? Или можно только отвечать на его вопрошание? Христианская традиция - за второй вариант (ответ, а не предложение).
Однако, есть такие люди, которые не умеют иначе общаться как на уровне бог с богом. Это гении. Отсюда их повышенный травматизм. Гении всегда живут в измерении разговора с Богом. Это какая-то возвышенная страсть - возможно, поэтического характера. И это, возможно, тот самый бисер перед свиньями (новое перед ветхим). И Сократ, вероятно, пострадал из-за этого. Выходит, что метать бисер - всегда опасно, но иногда может и стоит? Или всё же не стоит? Сам Христос не был ли таким же бисером? А пророки?..
Или бисер это нечто моё, но не я. То есть, если бисер - это вся личность, тогда другое? Не знаю...
Первое материнское счастье - прижимать к себе кроху, оно сродни умилению. Второе материнское счастье видеть, что твой ребёнок вырос и находится в относительной безопасности, т.е. умеет сделать правильный выбор, умеет без тебя обходиться и даже более того: взрослый ребёнок начинает тебя понимать и беречь. Приходит покой, ребёнок вырос человеком, вопреки всем твоим немощам и кривизнам. Это отчасти гарантирует благодатный покров над ним, а значит его меру благополучия. Жаль, что за такое взросление порой приходится платить очень дорогую цену.
Есть и третье счастье - дать ребёнку счастливую судьбу, но дать можно только то, что сам имеешь.
Любой художник носит в себе чувство подлинного, которым смотрит на мир и судит мир. Так Гоголь в своих «Мёртвых душах» зафиксировал отклонения от нормы. Он ведь не выдумал персонажи, они - сродни откровению, а принять его - большой труд и сила. Не хватило Гоголю чего? Преодоления. Хотелось получить в откровении ещё и путь преодоления несоответствия - непосильнейшая задача. Хотя, он вполне мог достичь цели, побывав на том берегу и вернувшись, а не умерев.
Преодоление в откровении не даётся вообще, а только в частности, в соответствии с путём, с движением. Оно даётся не голове, а человеческой целостности, включая телесность.
Когда человек попадает в беду, окружающие нередко начинают на него глядеть с претензией и косвенным требованием святости. Вместо того, чтобы реально помогать, начинают судить и судачить о том, что так, а что не так делает попавший в беду. Мол, подвижники попадали в труднейшие обстоятельства и выходили из них святыми.
Не думают судящие, что попавшие в беду и для них экзамен, а не только для себя. И тот, кто сегодня просит, завтра может оказаться дарителем, а тот, кто судит - просителем.
Этот взгляд я запомнила на всю жизнь. Он у меня отождествляется с запредельным ужасом. Лиса на притравочной станции. Концлагерь для животных и пыточная - вот что это такое, животных там держат только для того, чтобы снова и снова затравливать собаками. Ужас (другого слова не нахожу), переживаемый несчастными, обреченными на страшные муки зверями - запределен, его нельзя вместить человеческому сознанию. Уважение к жизни вообще, жизни как таковой - первое качество, без которого нет человека.
Язык жизни - один для всех, и для человека, и для лисы. Мы действительно браться - генетика тому свидетель, а потому подобное зверство в отношении к братьям меньшим - преступление. Хотя, что я говорю... Не потому, что братья, нет, просто потому что - зверство, которое даже диким животным не свойственно: зверство зверств, подлое и пошлое.
