Дневник

Поэт существует в режиме «всё включено», обыватель - в экономном, энергосберегающем режиме «всё выключено», кроме биологического жизнеобеспечения и социального функционирования. 
Бытие - штука энергозатратная, если не Сам Бог его обеспечивает, а человек своими личными у-у-усилиями норовит выскочить за рамки обыденного. Разово допрыгнуть до небес, конечно, можно, но так, чтобы там пребывать - присутствовать, или, что ещё менее вероятно в самостоятельном делании - Присутствие Бытия как помощника, делателя, собеседника - это другое, не про самостное, т.е. всегда - от Бога («Бремя Моё легко»).

Как поразительно прочно, укоренённо живут в авторе его темы! Он пронизан ими, как бусины пронизаны нитью. Мы все -  бисеринки на чётках Бога, а нитью в них тянется Слово. Бог Слово в нас - это Христос в нас,  и Бог Слово пронизывает своими нитями автора, увлекая его за собой. Авторский способ становиться собой - следование Слову. Но почему именно те или другие темы выбирают того или иного человека  себе в авторы? Что за связь их связывает в единое целое? Качества личности? Воля Бога? Случай?

Главная движущая сила, безусловно, вопрошание, но ведь и оно - от Бога. Не автор ищет себе темы, темы ищут себе авторов - т.е. способных вместить? понять, исследовав, и передать? Ответ на этот вопрос из той же серии, что вопрос, скажем, «Почему Данте и Вергилий встрелись?»...

Один из самых омерзительных языков, изобретённых человечеством - язык маркетинга, когда он обращается к личности. И ведь это язык антихриста, именно он норовит вытеснить собой голос Бога в человеке, и вытеснит. Мерзость запустения получит доступ в святая святых человечности.

Язык маркетинга профанирует человека, уплощает мир до неприличия. Он отказывается отдавать Богу Богово, в том числе Богово в человеке.

Духовный путь женщины осложняется тем, что окружающим от неё нужно совсем не то, что нужно ей самой. Другим она нужна не такая, как нужна самой себе. Отсюда неизбежное раздвоение - приходится идти одновременно двумя маршрутами. Мало какой женщине везёт, что нет в ней этой дилеммы - я как личность и я как женщина. Первая принадлежит Богу, вторая мужу, семье и отчасти обществу, потому что оно тоже предъявляет свои претензии.

Все посягают, хотят использовать женственность корыстно, а она - как поэзия, она может реализоваться только в условиях любви, а не потребительского пользования ею. Бабство - это низменное использование того женского, которое не сумело убежать в более высокие сферы.

Эта проблема, вероятно, по-своему переживалась Мариной Цветаевой - так и родилось её  «Бог, не суди! — Ты не был женщиной на земле!» (1915).

Но у этой медали, как всегда, есть вторая сторона - позитивная. Стать собой - личностно, можно только, став ценностью для кого-то другого. Не в смысле отношения этого другого ко мне, а в смысле моего отношения к другому. Надо суметь стать тем, кто спасает другого - не важно в каком виде это происходит. Стать нужным для другого, и нужным именно в том смысле, в котором я нужен другому, а не себе. 

И вторая сторона медали так же знакома Цветаевой, из неё родились другие её строки: «Возлюбила больше Бога милых ангелов его». Именно поэтому возлюбила людей больше, что отдаваясь людям, она обретала в себе Бога. Путь к Богу лежит через любовь к человеку. Но Цветаева хотела видеть преображение и в другом - требовала его, потому что была поэтом и хотела общаться с любимым в поэзии (другого способа быть в Боге, кроме поэтического, она не знала). Отдавая последние картофелины ближнему или беря у него что-то (никогда не последнее - последнее не взяла бы даже у врага), она действует как поэт. Она всегда - поэт, и когда права, и когда ошибается, потому что ошибается она не на поэтическом уровне, а на житейском.

Так что проблема, в конечном итоге, сводится к обычному для многих сфер противостоянию высокого и низкого отношения к жизни, к себе и к другому. 

* * *

Ошибка или беда Цветаевой, которую поэт Вениамин Блаженный назвал «блаженной неудачей», носит богословский характер. И она не просто простительна, она - закономерна. Поэтическое в нас принадлежит не нам, потому и требовать его нельзя. Как нельзя требовать любви. Откроется человек своим богом или не откроется - мне навстречу, открылся он себе самому для этого или ещё не открылся... Он и сам о себе этого не знает. Всё это сокровенное, тайное - даже для себя. Поэзия в нас не выносит насилия и претензий, ей нужна свобода. И Бог даёт нам эту свободу - потому что без неё нельзя достигнуть поэзии и любви.

Человек сам по себе - всегда «неплодная смоковница», даже когда хочет явить себя «плодной». Пока Бог не течёт посреди нас*, являть своё божественное - или подвиг, или глупость («бисер перед свиньями»). Но что делать поэту, который, подобно юродивому, может быть только поэтом - т.е. вне поэзии не живёт, не общается, не дышит? Чтобы общаться, ему нужен Бог. Другой должен выйти богом к богу в ней. Иначе реализуется то самое «Быть вытесненной непременно в себя». Так она и прожила - мученически, в жажде по Богу, и в полном одиночестве души.

* * *

Цветаева как бы говорила: Если хочешь встречи, будь мне богом, а я буду богом тебе - и мы отпразднуем Бога в нас. А иначе разве можно встретиться? Конечно, нельзя, если говорить о Встрече с большой буквы.
Возможны, разумеется, и другие встречи - с маленькой буквы, но они не интересны Цветаевой. «Человеческое слишком человеческое» ей скучно, как скучно и многим из нас. Правда, наступает время обожествления как раз этого - человеческого слишком человеческого, потому для понимания великого и высокого у многих уже недостаёт жажды по высокому.

Этот бытийный надрыв и порыв человека в Вечность, делавший человека человеком, - отменён. Поэзия отменяется. И человек - отменяется...

---------

* «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них», - говорит Христос.

«Быть вытесненной непременно в себя»* - теперь роскошь, и это у нас отнимут. Ужас может быть глубже: что-то вроде «Придёшь домой — там ты сидишь»**, только это уже не о внешнем доме, а о внутреннем - о душе,  о внутреннем человеке - собеседнике богов, которого вытесняют не в себя, а из себя, но из мира тоже выдавливают, т.е. быть вытесненным в себя уже не получится. Где же ему быть - нашему внутреннему человеку? Куда денется этот вечный изгнанник - внутренний человек? 

Откровение говорит, что он станет огромным, вселенским: Бог станет всё во всём, а значит и бог, который  в нас, найдёт способ быть вопреки всевозможным запретам и препятствиям. Но это будет потом, после того, что сейчас настаёт, что надвигается на мир, как лавина...

-------------

* Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —

В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведем без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться — мне едино.

(Цветаева. «Тоска по родине»)

** Высоцкий. «Диалог у телевизора»

Что такое жизнь, если не усилие жить вопреки невозможности жизни и порой вопреки нежеланию жить? Преодоление препятствия рождает в жизнь - если хватает сил на преодоление. Пока всё легко, человек не пробуждается от духовной спячки, а значит и не вполне живёт. Боль рождения в жизнь и боль жизни что-то значит, хоть мы и не можем понять до конца в чём её суть.
Благополучие кичливо. Только травмированная раковина, замкнутость которой нарушена песчинкой, рождает жемчужину. В том числе - жемчужину мысли. Почему так устроено? Быть может потому, что воду не могут открыть рыбы, живущие в ней - пока не лишатся воды?
Вот что такое наше христианское «Ей, гряди, Господи!». 
И это очень похоже на юродство...

ЗА-научное кликушество - ничуть не меньше кликушество, чем ПРОТИВ-научное, а может и больше, ибо повреждения в таком случае носят более глубокий - духовный характер. 

И в том, и в другом случае человек не рационально мыслит, но верит. Во что верит? В какую-либо чушь, как в Бога, т.е. идолопоклонствует.

По следам своих стихов. В контексте «Поэт гнездится в небесах подвижных»

В таком случае для переводчика поэзии важно обрести свободу, в т.ч. от переводимого текста свободу - от конкретики слов. Как её совместить с рамками чужого текста? Переводить надо не слова, а междустрочье - то, что течёт внутри слов, и подбирать слова другого языка, следуя правде междустрочий.

27 октября 2020

Слово само - путь, человек идёт буквально путём Слова, это не метафора. Порядок слов в произведении зависит от пути, который пройден автором. Мысль можно переформулировать, высказать иначе, но если первичный порядок слов принципиально нарушить, слова утрачивают пространственные якоря, которыми были прикреплены к пути, и по ним уже нельзя вернуться обратно в то состояние, из которого автор видел то, о чём говорит, нельзя и рассмотреть всё сказанное и несказанное более детально, по-настоящему. Если же порядок слов сохраняется, он, словно нить Ариадны, знает путь. Ухватившись за эту нить*, можно вернуться и рассмотреть даже то, чего автор не видел, потому что туда не смотрел, но мог бы увидеть, если бы посмотрел. Порядок слов приводит в ту самую вспышку полноты, всезнания, из которой видно всё, что в доступе из этой точки. Автор же пишет о том, что увидел из этой точки потому, что его вопрошание смотрело в том или ином направлении. Но можно изменить направление и посмотреть в другую сторону, можно, вернувшись в ту же вспышку, рассмотреть не увиденные прежде детали, т.е. дополнить описание, сделанное когда-то прежде - хоть сто лет назад. Именно поэтому важен стиль автора. Разумеется, когда он есть, а не когда его нет. Приобщение к полноте, которая приоткрылась автору, происходит именно благодаря стилю. Стиль - производное вопрошания, и сходное вопрошание рождает сходный стиль описаний.

Потому есть авторы любимые одними и ненавидимые другими - для любви нужны реальные основания, настоящую жажду нельзя придумать, как нельзя придумать и настоящую нелюбовь. Равнодушие может быть признаком непонимания или неготовности понимать - т.е. отсутствия вопрошания. Если же у читателя оформилось личное вопрошание, он идёт путём написанных для него текстов, авторы которых имели схожее вопрошание. 

Бывают ещё слишком ёмкие авторы, которых читать тяжело именно потому, что у них за каждым словом - полнота, которую трудно вмещать. К таким авторам надо себя готовить, вкушая их понемногу и расширяясь, вырастая в их меру в процессе общения с ними посредством текстов. Именно такие авторы вызывают горячие споры, потому что не способные их вкушать нечитатели могут попросту отрицать их значимость.

* * *

Читателем нельзя подделаться, нельзя сымитировать в себе читателя. Читатель является настоящим читателем только в своей подлинности, как и автор является автором только в своей подлинности. Отсюда тема соавторства читателя. И любит читатель того автора, который помогает ему родиться в свою подлинность и стать соавтором - читателем. 

Автор помогает читателю рождать и развивать его собственное вопрошание, однако нельзя помочь идти тому, кто сам не идёт. Путь одолеет идущий и жаждущий. Жажда - от Бога, но её можно питать чужими словами, отвечающими на своё вопрошание, блуждая в поисках своего Слова - в поисках себя настоящего. Своё слово - это Слово Бога обо мне, именно разворачивая в себе Его слово человек становится собой.

---

*«Поэта далеко заводит речь»  (Цветаева)

Диалогов нет, сплошные монологи. Диалог - это всегда втроём, с Богом, а когда без Бога, тогда только монологи.

* * *

Встреча - это всегда в Боге. Кроме соприкосновения вращающихся шестеренок одного механизма, которая не есть Встреча личностей.

* * *

Чтобы поговорить по душам, нужен Бог.

Какая девушка красивее - которая знает о своей красоте или которая не знает? Вопрос, на который может быть много правильных ответов, и это будут не абстрактные ответы вообще, но конкретные - каждая красивая девушка будет ответом.

Но существует ли алгоритм, не зависимый от личности? Можно ли сформулировать некую формулу? По умолчанию считается, что красивее та, которая о себе не знает*, что красива. Однако логика этой мысли проста: не знает - значит не злоупотребляет, не кичится, не манипулирует и свободна от самолюбования.

Но ведь она и глуха - к реальности, к другим людям, к себе, если не знает о своей красоте. Красота чутка, а потому не может не знать, но она не будет злоупотреблять. Любые спекуляции своей красотой выводят из сферы прекрасного - корысть некрасива, «гробы крашеные» некрасивы.

Секрет подлинной красоты в том, что красивый человек носит красоту как дар, а не как заслугу. Он помнит о том, что дар им не заслужен, что красота - заслуга кого-то другого. Красивое сердце переполняется благодарностью к одарившему и потому не тщеславится.

---

* Хотя некоторым больше нравится та, что знает это и умеет себя показать - т.е. владеет своей красотой.

Покаяние, вероятно, не столько в том, что я сделал что-то не то, сколько в том, что я не сделал что-то надлежащее, что должен делать, что я увлёкся ложным влечением и не был собой. Покаяние - это не просто сожаление о нехорошем поступке, это осознание своей неподлинности в процессе ложного акта. Я делал не себя, а кого-то дурного, неверного, ложного - не меня, которого задумал Бог, и которым я сам хочу быть. Поэтому покаяние - это перемена ума: я ложный становлюсь собой настоящим, который Христов.

* * *

Торчать напоказ своей подлинностью - грех, если это делается ради самовосхваления, и благо - если ради провокации, ради взывания к подлинности другого, ради его пробуждения («ловля человеков»). Но подлинность в принципе не может торчать напоказ ради самовосхваления, потому таковой она может только казаться кому-то ненастоящему,  но не быть. Настоящее всегда просто есть, без того, чтобы изображать из себя нечто.

Бывает и кажимость небытия, когда бытие как инобытие в здешнем мире, не являет себя, а только рядится - чтобы не нарушать покой небытийствующих, чтобы не возмущать их и не навлекать на себя беды («бисер перед свиньями»).

Люди играют в какие-то свои игры, порой не приемлемые друг для друга, при этом они награждают всех окружающих ролями в своей игре и страшно сердятся, когда другой в ней не играет по навязанным правилам или вообще отказывается играть.

Правила игр, как и игры, у каждого свои. Разгадать игру, в которую играет человек, - разгадать человека. Разгадать роль, которую человек предлагает другому - лучший способ разгадать его игру.

Однако есть люди, которые не играют, а живут, по крайней мере их игра выходит за рамки предложенных не только Эриком Берном, но вообще здешними вариациями игр. Если они играют, то с чем-то иным и нацелены на нечто совсем другое, чем привычные самостные игры. Приз в этой «игре» - подлинность, потому, когда она наступает, игры прекращаются, и начинается Песня.

В каких отношениях Песня и игры, в которые играют люди? Песня всегда про другое.

А Песня - это игра? Как любовь - не игра, но в любви есть место игре, так и Песня - не игра, но с Песней в сердце играется очень весело.

Песня дарит чистоту,  глубину, настоящесть (искренность) и честность отношениям. Песня освобождает от зависимостей, которые  влекут за собой порабощение и стремление играть в самостные игры вместо того, чтобы жить в простоте счастья и близости Другого (и Бога, и человека). Вне Песни близость недостижима. Холод неподлинности пронизывает всё пространство, находящееся вне Песни.

* * *

Подлинное Я человека - во Христе. Христос дарит человеку свободу, в том числе от себя самого - от своей глупости и ограниченности. Во Христе Христом Я преодолевает свои границы, но не как вор, а как Сын - уподобляется. Точка стояния во Христе у каждого своя, потому во Христе личностные различия не упраздняются, а, наоборот, укореняются. Человек растёт бесконечно в своей бесконечности, вечно в своей вечности, которые укоренены в Бесконечности и Вечности Христовой. Христос укоренён в Отце,  Христом и во Христе и личность каждого укореняется в Отце, получая от Него всё необходимое для Вечной Жизни.

* * *

Свободный - не противостоящий, он свободен от противостояний. Всякий, кто противостоит - не свободен. Созидающий - не противостоит, но созидает во Христе. Самость противостоит самости, свобода - творит, утверждает без противостояния и без противопоставления. При этом земная жизнь всегда вовлечена в какие-то игры противостояний и потому лишена свободы. Но можно обрести Христову свободу и пребывать в мире, пребывая во Христе. Это и есть подлинное христианство, суть - юродство.

* * *

Если я нахожусь в противостоянии, то и другой находится в противостоянии. И если другой находится в противостоянии, он и меня втягивает в противостояние. Люди зависят друг от друга, и требуют прежде от другого прекратить противостояние вместо того, чтобы сами прекратить противостоять. Или же врут себе и другому, имитируя отсутствие противостояния, что ещё дальше от подлинности.

Но можно остановить противостояние в себе, независимо от противостояния других. Это и происходит с человеком, когда он обретает Христа и усваивается Христу.

Кто останавливает противостояние: я или Христос во мне? Может ли сам человек, т.е. самость, остановить противостояние? Вероятно, нет, а потому и требовать этого от других - бессмысленно. А от себя? От себя тоже бессмысленно, от себя следует требовать только одного - подлинности. Жажда подлинности приводит к постоянному Богоискательству. То есть человеку остаётся только всегда искать Христа и всецело Ему отдаваться.

Себя терпеть - такой же труд, как и терпеть другого. 

Правда человеческая - во мне и в другом. Правда человеческая во мне - важна, а правда человеческая в другом? Она важна для него самого, а для меня - нет, для меня, для Бога во мне, важна только моя человеческая правда. Правду Другого для меня реализовал в себе Христос. Так же как и правду мою - только я должна её усвоить себе личным усилием воли и дела.

Отсюда видно, что когда я бьюсь за правду в другом для себя - грешу самостью, но когда бьюсь за правду в другом ради него самого - тогда я стою в правде.

* * *

Рассматриваю в поэтическом созерцании отношения двоих: хорошего человека, хоть и не идеально хорошего, и нехорошего человека, тоже не идеально нехорошего*. Первый смотрит на второго оправдывающим взором и неверно по своему доброму усмотрению (или самостной прихоти) трактует недоброго - считает его хорошим. Ну точно, как в моём стихотворении «Хорошие люди»:

Все люди хорошие — трудно поверить, но правда.
Окутаны злобой, как дымом, томятся порой
хорошие люди. Гонимы недобрым порывом,
обходят к несчастью любовь и добро стороной.

Хорошие люди, они позабыли об этом
и ходят, и бродят, как злые по белому свету,
и ходят, и бродят, как глупые звери иль черти,
но вы им, хорошие люди, почаще не верьте.
22/07/2016

Я задалась вопросом о том, прав ли добрый человек в своём покровительственном заблуждении (и права ли я в приведённом стихотворении)?

Поэтическая правда данного момента, данного созерцания, просто видит доброту одного человека и недоброту другого - бесстрастно. Но я размышляю о том, что вернее с точки зрения Правды Божьей - бесстрастная поэтическая правда или заинтересованная, но обманывающаяся правда другого? Потому Бог дал мне увидеть критерии правильного оценивания. Надо только додумать эту мысль до конца, чтобы получить ответ на свой вопрос. Пока у меня есть только правильное направление для хода мысли. Минное поле, как всегда - самость (и самость участников отношений, и самость смотрящего, при этом в самом созерцании самости нет, но её можно привнести в трактовку увиденного).
Здесь важно уточнить, что оценивая отношения этих двоих, я не оцениванию их, а оцениваю именно алгоритмику поведения - не личность. Я не восхищаю право суда над личностью, но ищу разъяснения своим вопрошаниям, которые всегда обо мне, а не о других. Куда мне себя направлять? Как мне себя корректировать - в какую сторону? Оценивание же хорошести и нехорошести принадлежать не мне, а поэтическому созерцанию, которое смотрит и видит. Безоценочно - просто видит. Это факт - вроде как зелёный или красный цвет.
Отсюда ещё один вывод - о природе поэтического созерцания: оно - не человеческого формата. Отсюда и стиль повествования - не человеческий, во всём сомневающийся, а утвердительный, стиль знающего, что он черпает из первоисточника.

Если большой человек будет общаться с маленьким на равных, ничего, кроме бестактности не выйдет - бестактности с точки зрения маленького, потому что у него очень чувствительная самость. Большие и маленькие люди слишком по-разному относятся к себе*, и то, что неважно для большого, наоборот, слишком важно для маленького.

Отсюда следует простой вывод: тактичность предполагает, что большой будет более трепетно обращаться с маленьким, чем маленький с большим - иначе ничего не получится. А это предполагает некое осознание своего уровня большим. Тем более - великим. Но в чём это осознание? Чего это осознание? Вероятно, большой должен быть более придирчив к себе, в то время как маленький - более придирчив к большому.

Свысока на другого смотрит самость. Но она же и оскорбляется, когда высокое говорит с ней на равных. Высокое недоступно самости и неразличимо для неё с её представлением о «свысока».

* * *

«Больший из вас да будет всем слугой». Но речь ведь не о человекоугодии, следовательно больший неизбежно осознает себя большим - служащим в Боге и Богу. Он и служит Богом в себе - т.е. своей божественностью. Человеческое в нём всецело подчинено божественному в нём.

* * *

Американское «бремя белого человека» - карикатура или пародия на бремя сильного человека. Но ведь известно кто является обезьяной Бога...

---

* Т.е. заоведанное нам «люби ближнего, как самого себя» - про что-то другое, раз любовь в нас настолько разная и может казаться нелюбовью. Следует задаться вопросом «что значит любить себя?».  Это значит желать реализации себя прекрасного, содействовать этой реализации и радоваться возможности такой реализации.

Обиды - всегда детские, они свидетельство незрелого ума. Зрелость не обижается, зрелость прощает. Обижается в нас претензия, а у зрелости нет претензий.

В позу судьи спешат встать только глупцы. Мудрец созерцает, а не судит. Он созерцает истину, и поэтому в его глазах отображается правда вещей. Эта правда некоторым кажется судом.

Суд - дело Бога или тех, кого Бог поставил судить (пророков, например). А художник или поэт ближе к мудрецам, чем к судьям, хотя в себе самих они и суд, и оправдание мира.

Я не боюсь ошибок, которые очевидны всем - они неопасны, но я боюсь неточностей, которые могут быть ложно истолкованы, боюсь не сказать то, что надо сказать или не вполне выразить понятое - боюсь невнятности. Не всегда удаётся заметить недосказ - иногда смотришь в том или ином направлении, отслеживаешь линию той или иной мысли, а при этом не смотришь на что-то другое. Не смотришь и потому не видишь, не замечаешь, что там надо кое-что поправить.. Увлекаешься одним и теряешь из виду другое. Быть неверно понятой - вот проблема, быть непонятой - меньшая.

Можно ли избегать ошибок - чтобы их вовсе не было. Думаю, нет. Это касается всех видов ошибок. Лично у меня банально не хватает физических сил и времени на всё, что надо бы осуществить. Передоверить это тоже некому - важно ведь не наделать других ошибок, а отслеживать чужие ошибки не хватит сил. Короче говоря, приходится из всех возможных зол выбирать наименьшее, смиряясь с некоторым несовершенством. Если пытаться доводить всё до совершенства, не сделаешь и половины сделанного. А я со своим перфекционизмом вообще ничего не сделаю, если буду пытаться доводить всё до совершенства. Сил не хватит.

У всех народов есть какие-то представления о своём особенном пути - это нормально, если не толковать это примитивно и плоско.
Такого рода исключительность надо понимать исключительно как дар быть собой (собой Божьим, собой в Боге - т.е. таким, как задумал Бог) - ведь это не только личности дар, но и народу, народам. Каждый - особенный. Это как говорят о человеке, что у Бога каждый человек - самый любимый. В Боге все в превосходной степени.

Многие хорошие темы рождаются в общении - в беседе или переписке. Так было и в этот раз.
Я написала стихотворение. Вот это:

Сижу и плачу. Что могу спасти?
А ничего! Да и спасать не надо -
не вынуть рай из адовой сети,
но упразднится свыше сила ада.
Я знаю, знаю... Всё ж сильна тоска
о том, что жило и чего не станет:
трепещет в теле жаждой лепестка
небесный звук, который в голос ранен.
22 декабря 2021

И получила на него отзыв, в котором содержалась такая мысль: «Это — предельно точно, правильно, и сразу звучит в душе. Иными словами — это она, Поэзия!». Оттолкнувшись от этих дружеских слов, я понеслась мыслью дальше («поэта далеко заводит речь» — Цветаева. То есть — Мысль, Одна Большая Мысль сразу обо всём, с которой и внутри которой беседуют и поэты, и философы, и богословы...). Позже я уточнила, прояснила (ибо возник вопрос) — для себя же:

Это точность поэтическая, но не богословская. Потому что спасать на самом деле надо, иначе не спастись. «Бог спасает нас, но не без нас» (свт. Афанасий Великий). «Бог помогает не спящим и не дремлющим (свт. Тихон Задонский). Чтобы Бог пришёл нам на помощь, мы должны сами действовать, должны быть на пределе своих сил, а не в расслабленном состоянии — мол, Бог спасёт.

И вот это неразличение поэтической точности и богословской — один из диагнозов времени, потому я проговариваю все эти азбучные истины.

Истина — не линейна, она имеет объём, в котором даже противоположные тезисы не отменяют, а дополняют друг друга. И это есть высшая бытийная поэзия.

* * *
Поэтическая правда - это правда момента, переживания, это глубинная суть всего, что есть в мире. Богословская правда, если сравнивать её с поэтической, это правда метода. 
Поэзия - о том, что есть, а богословие - о том как есть то, что есть.

* * *

Поэт - это человек, говорящий в Боге. Святой - это Бог, говорящий в человеке.

Умный человек умеет зажмуриваться, чтобы не видеть в другом мелкое, ничего не определяющее несоответствие каким-то своим представлениям о правильном и нормальном. Да и критериев оценки другого у него практически нет - их порождает страх и собственная неустойчивость. (Общение и оценивание - разное, невозможно общаться и оценивать одновременно. Оценщик ставит себя выше оцениваемого, а для личностного общения важно равенство) 
Однако есть такое мелкое, которое является атрибутом чего-то крупного и неприемлемого - это значимое мелкое. Уметь отличать первое от второго - признак ума.

То есть, есть такое мелкое, обращать внимание на которое - неумно, и есть такое мелкое, не обращать внимание на которое - неумно. Отсюда проистекает и неспособность неумного зажмуриваться - он не умеет отличать важное от неважного, значительное от незначительного. Глупый приспосабливается как может к этой ситуации и потому, как правило, избыточно предвзят.

Не надо путать здравый смысл и специализированные профессиональные знания - для наличия первого второе не обязательно. При этом второе возможно без первого.

Человек - существо логосное, т.е. мыслящее. Отнимать у него право на мысль, отказывать ему в способности мыслить - обман и преступление.

Кто боится выглядеть дураком? Разве только дурак, умному до этого нет никакого дела - потому что он опытно знает, что умён, хоть может и не отдавать себе в этом отчёт. Умный приобщён к Уму, он не сам на сам с реальностью. Дурак же хочет казаться умным, он знает*, что ума в нём нет, потому готов на всё, только бы не сойти за дурака.

Но если христианин боится выглядеть дураком и потому мельтешит перед миром, как дурак - только бы не выглядеть дураком, это свидетельство неукоренённости во Христе. То есть, невозможное для христианина состояние, свидетельствующее о неподлинности опыта христианства.

----

* Опытно, не умом - бытийно,  «на клеточном уровне»