Страна господ. Часть 1

Автор
Олег Матвейчев

Гегель и Ницше об истории и России

В течение тысячелетий философы, политические мыслители задавались вопросом: кто достоин управлять, кто достоин иметь власть? Давались разные ответы. Ну, например, достоин тот, кто самый знатный, чей род состоял из лучших людей. Да, это, конечно, страховка, что и дальше будут лучшие получаться, но управляет-то конкретный человек, а не умерший уже род, тогда как единичный представитель рода может быть и дегенератом. Или другой ответ: управлять должен богатый. Ведь на него и так все работают. Но оказывалось, что богач - заложник своего богатства, он склонен откупаться в случае нападения завоевателей, да и в споре между златом и мечом выигрывал меч. Тогда, может быть, управлять должен самый сильный, тот, который с мечом? Да, но... оказывалось, мягко говоря, что в здоровом теле не всегда самый здоровый дух, т.е. разум, а управление без разума, тем более при избытке силы - это тирания. Тогда, может быть, самый мудрый? Но у него может не хватить воли и твердости в случае чего, да даже если они и есть, советы и действия мудреца трудно объяснить массам, им все время кажется, что происходит что-то непостижимое для их ума, ведь мудрец видит на десять шагов вперед, а они - на один. А раз непонятно, то такое управление тоже своего рода деспотизм. Тогда, может, править должен тот, кто умеет нравиться толпе, кто умеет объяснять свои действия, кто сам умеет слышать, что хочет народ, и выражать его интересы? Да, но мнение народа переменчиво, и как часто народ хочет того, что ему же вредно. Народ, как маленький ребенок, может хотеть потрогать огонь, не подозревая, что обожжется. Иногда для пользы народа надо идти против народа - как врач, делая операцию, делает больному больно, но для его же пользы. Дискуссии нет конца.

Различные философы выдвигали различные теории власти и идеалы, пока наконец великий Гегель не сказал, что философия не должна довольствоваться творением пустых идеалов и мечтаний. Если философы изучают сущность всего сущего, то уж наверняка эта сущность не настолько бессильна, чтобы просто витать где-то в воздухе и никак не мочь воплотиться в действительность. Идея не есть простое благое пожелание или требование "как должно всему быть", идея есть сущность, а сущность себя являет! Следовательно, если мы хотим, например, найти сущность власти, то мы не должны городить какие-то химерические идеальные общества, утопии, теории, в которых все счастливы, а потом сравнивать действительность с этими утопиями и брюзжать, что такая-сякая действительность теориям, видите ли, не соответствует. Если мы хотим найти сущность власти, мы должны посмотреть: кто и как действительно господствует и получает власть и кто ее теряет? Кто это делает и почему? Что оказывается решающим, какое качество помогает? Найдя это, мы найдем и сущность господства, кто имеет это искомое качество, тот и должен быть господином.

И вот представим себе, говорит Гегель, двух свободных людей, чьи интересы пересеклись по поводу завладения какой-то вещью или, может быть, они по какому-либо вопросу имеют разное мнение. Кто уступит, а кто все-таки настоит на своем? Самый богатый, самый умный, самый сильный, самый знатный? Нет, тот, кто готов идти до конца, кто готов отдать жизнь, тот, кто за свое убеждение или амбицию готов пойти на смерть, тот, кто ценит свою волю выше жизни, тот, кто, может быть, даже и умрет, но умрет свободным, т.е. самостным, желающим, чтобы верх взяла его воля. В конце концов, что такое свобода, если не демонстрация независимости духа от тела и возможность при необходимости этим телом пожертвовать? Так кто же властвует и достоин властвовать? Ответ таков: самый брутальный, тот, кто готов рисковать, кто готов играть на самую большую ставку в игре, кто играет со смертью. Он, играющий со смертью, неуязвим, потому что его невозможно напугать. Считается, что нет ничего страшнее смерти, но ее-то он и не боится. Кто становится рабом? Тот, кто говорит "я пас", тот, кто не готов поднять ставку до уровня игры на жизнь, кто считает, что жизнь дороже, чем та или иная вещь, за которую идет спор, или то или иное убеждение. Проигрывает тот, кто, в конце концов, считает, что жизнь дороже воли, самости, той или иной собственной амбиции. Кто считает, что лучше уступить, что не стоит убеждение или вещь того, чтобы за нее так рисковать. Тот, кто не готов заплатить жизнью за свободу, тот ее и недостоин, а значит, он пользуется свободой ровно до первого господина и в тех границах, которые господин ему отведет. Или уж пусть сам становится господином, или гибнет.

В "Феноменологии духа" Гегель специально посвящает целый раздел диалектике господина и раба, ибо все, что описано выше, - это только слишком абстрактный взгляд на проблему. Давайте и мы проследим все хитросплетения отношений во всех подробностях.

1. Итак, некий свободный встречается с другим свободным. Уже это удвоение отрицает его свободу, потому что на самом деле, если хочешь уничтожить вещь, - удвой ее, утрой, умножь, и она потеряется, перестанет быть уникальной, личностной, оригинальной. Поэтому тот, кто противостоит мне, должен признать мою свободу, я хочу быть признанным в качестве свободного. Но вот в чем штука: точно такие же "чувства" испытывает и противоположный мне свободный. Чтобы доказать свою свободу, каждый хочет снять свободу другого. Это способ и убрать соперника, и проверить на прочность себя, удостовериться в себе, доказать что свобода не призрак, раз она может разделаться с иной свободой. Вот вам и поединок. Движемся дальше.

2. Ну вот ты решил рискнуть жизнью, пошел на смерть за свою свободу, и ты... убит. Поэтому твоя свобода кончилась, не успев начаться. Рабом ты не стал, но и свободным тоже, ибо трудно назвать свободным коченеющий труп. Это открывает нам, что само по себе бестолковое и бесшабашное поведение, связанное с риском для жизни, не есть еще проявление свободы. Этак можно всех самоубийц записать в герои. Но герой и самоубийца, очевидно, разные люди. Даже полностью противоположные, ибо самоубийство - это часто как раз трусость. Герой идет на риск там, где есть шанс на выживание и победу, самоубийца, наоборот, не оставляет выживанию шанса, он отдается на волю случая, судьбы, снимает с себя ответственность, бежит от невыносимости тяжелой ситуации. "В этой жизни помереть не трудно, сделать жизнь значительно трудней", - верно подметил Поэт. Как от великого до смешного один шаг, так же и от трусости до мужества. Они могут быть очень похожи внешне, но бесконечно далеки по сути. Но движемся дальше.

3. Теперь рассмотрим вариант, когда ты рискуешь жизнью за свободу, рискует также и другой, но на этот раз везет тебе, и ты убиваешь соперника. С чем же ты остаешься? Ты ничего не доказал, потому что твой визави умер свободно, как герой, и получается, что ты убил героя. К тому же твоя свобода осталась не подтверждена и не признана. Ее некому признавать. Т.е. все вернулось к тому, с чего начиналось, только на новом этапе. Поэтому поединок, который кончается убийством, - не цель. Важно понять, насколько две суверенные воли готовы постоять за себя и пойти до конца. Коли такое удалось продемонстрировать, собственно убийство не нужно, наоборот, возникает момент взаимного признания. Соперники с уважением расходятся в стороны и каждый остается при своей территории, они могут заключать договоры чести, дарить друг другу подарки, идти на демонстративные уступки, показывая уважение, а заодно и власть над вещами, показывая, что не в той или иной амбиции было дело, а в принципе. Вежливым считается отвечать на уступку уступкой и на подарок подарком. Так не возникает зависимости. Тот, кто не может отдариться, должен идти и воевать, чтобы забрать себе то, что принадлежало убитым. Поэтому поединки смертельные, хоть они и не самоцель, будут возникать, пока есть суверены духа.

4. Совсем иное дело, когда из двух вступивших в поединок кто-то в конце концов покоряется, т.е. демонстрирует, что готов идти только до определенного предела, не готов за себя постоять. Один идет на смерть до конца, до упора, другой испытывает страх смерти, говорит себе, что он не самоубийца, что смертью лично себе свободу не купишь, и... сдается. На милость победителя. Итак, возникли господин и раб. Отныне раб не имеет собственной цели и ценностей, он всецело принадлежит воле господина.

5. Но на что можно употребить раба? Воевать вместо себя ты его не пошлешь, ведь он потому и стал рабом, что дорожил жизнью, трусил. Следовательно, первый же попавшийся господин просто заберет его себе, а раб с радостью сбежит. Нет, воевать и рисковать жизнью дальше так и остается делом господина. Раб же занимается обеспечением жизнедеятельности господина. Он холит лошадей, он носит и делает оружие, он растит хлеб и доит коз, он работает, обрабатывает сырой материал природы. Весь продукт его труда полностью принадлежит господину. Господин сам решает, сколько оставить рабу, это его право. Как правило, остается столько, сколько нужно для воспроизводства жизни раба и поддержания его здоровья. Все остальное потребляется господином.

6. Дело господина - война, риск жизнью, защита уже имеющихся рабов от других господ, покровительство рабам, суд над ними и их проблемами, а также завоевание новых рабов. В промежутках между всем этим - потребление произведенного продукта труда рабов. Поэтому только господам, а не рабам разрешается носить оружие, только господам, а не рабам разрешается служить (до какой степени падения надо дойти, чтобы от права воевать, которое принадлежит только господам, людишки отказывались, избегая, "кося").

7. Раб, как мы видели, создается страхом. Но страх содрогает личность и приводит в движение дух, а движение духа - начало мудрости. Тот, кто заглянул в Ничто, способен сопоставить Ничто и Сущее, положить их на разные чаши весов, а значит, задать вопрос: "Почему вообще есть сущее, а не Ничто, ведь могло бы ничего не быть, ведь Ничто легче и проще?" Тот, кто задал этот вопрос о "почему", об основании сущего, получает выход к сущему-в-целом, объемлет его. Отвечая на этот вопрос, он получает мировоззрение. Причем мировоззрение, непоколебимое никакими событиями внутри сущего, ведь вопрос о сущем-в-целом так глубок, что охватывает и будущее, и бывшее, и величайшее, и мельчайшее. Мировоззрения могут быть различны, но все они совершенно универсальны, применимы ко всему, объясняют все.

8. Далее, раб трудится, т.е. формирует материю природы. Каждая природная вещь имеет две стороны: с одной стороны - она нечто самостоятельное, с другой стороны - дух может, приложив усилия, сделать ее тем, чем хочет. Раб сталкивается с самостоятельностью вещи, перерабатывает ее, а господин сталкивается уже с несамостоятельной стороной вещи, он преимущественно потребляет. Переработка вещи отсрочивает потребление, раб научается терпеть отсрочку между желанием и удовлетворением. Кроме того, постоянно подчиняя себя воле господина, он научается господствовать над своими вожделениями и желаниями, он копирует господина, интериоризует его. Постепенно раб сам становится господином, пока еще господином себя.

9. Наоборот, господин, который все меньше воюет и все больше потребляет, избаловывается. Он капризен, он получает всегда все готовое, он не терпит отсрочек в удовольствиях. Он не снимает форму вещи, обрабатывая ее в труде, и, следовательно, не умеет ничего делать, так как умение и есть владение техниками, т.е. снятыми формами... Он становится всецело зависим от раба. Более того, само его господство держится, по большому счету, только на том, что у него есть рабы, он называется господином, только в противоположность рабам. Убери противоположность, вместе с ней уберется и другая сторона - если убрать ночь, не будет и дня. Т.е. господство, основанное на рабстве, несамостоятельно, оно несамодостаточно. Господство не независимо, а, наоборот, зависимо, оно само есть рабство.

10. Раб, почувствовавший себя господином, видит господина только с той стороны, которой тот к нему повернут, - со стороны потребления, он представляется всего лишь паразитом. О военной стороне дела, о риске жизнью, об охране жизни раба речи не идет, это "само собой разумеющаяся услуга". Поэтому раб все больше презирает своего господина и стремится избавиться от его господства. Но он пока не умеет держать оружия, он труслив. Поэтому сила в количестве. Рабы побеждают, потому что их больше. Восстания, как правило, случаются в минуту слабости и неготовности господина. Бунты и заговоры никогда не бывают честным вызовом на поединок, они всегда предательские, они всегда подлые, они всегда исподтишка. Вообще, путь к свободе - это всегда путь неблагодарности, ведь господин есть тот, кто дает: в частности, он дал рабу самое большее, что раб ценит, - жизнь; но раб платит восстанием. Чего иного можно ждать от раба? У него нет чести и славы, он не приобретал ее в поединках и не защищал ее, он не знает, что это. Возможен другой вариант освобождения: господин умирает внезапно от чрезмерного потребления либо поверженный другим господином. Тогда этот другой воспринимается как освободитель. Наконец, третий вариант освобождения: господин может сам освободить раба. В любом случае, для раба все кончается свободой.

11. Для господина тоже все кончается свободой. Господин в конце концов осознает, что его признание господином со стороны раба не есть истинное признание, в этом признании нет никакой чести. Настоящее признание господин может обрести, если его признает другой господин. Тот, кто не признан другим господином, сам еще не вполне господин. Более того, только тот, кто не имеет рабов и не зависит от них, может быть признан настоящим господином. Таким образом, настоящий господин есть господин, признанный другим господином, и оба они, будучи самодостаточными, уже не имеют рабов. Это один из главнейших факторов, толкающий господ к освобождению рабов.

12. Раб, который видел господина только с потребляющей и господствующей стороны, не имеющий опыта господства, становясь свободным либо в результате освобождения своим господином или чужим, либо в результате бунта, первым делом пытается воспроизводить внешнюю, не истинную сторону господства, а именно сам пытается вести себя как господин, как это ему кажется. Он, прежде всего, пытается завести себе рабов (сладко, если это будет прежний господин), заставить других трудиться и начинает потреблять. Это может затянуться достаточно надолго, пока не потребуется нового освобождения и понимания всеми сторонами, что настоящее господство есть взаимная признанность господами, а не рабами, что настоящее господство - это самодостаточность и самообеспеченность, самостояние, независимость от рабов.

13. Что написано в пунктах с 1-го по 5-й, есть принадлежность дикого "естественного состояния". Что написано в пунктах с 5-го по 10-й, мы привыкли называть "феодализмом". То, к чему мы приходим в самом конце, а именно взаимная признанность всех господ господами, без всякого рабства, - это новая история и "современное государство". В "современном государстве" изначально человек признан в качестве свободной личности, он имеет права, в его отношении действуют законы и пр. Если восточная деспотия знала свободу Одного Господина, а все были рабами, если античный и средневековый мир знал свободу Некоторых Господ и его государства все же держались на рабстве, то новый мир и новые государства - это государства, где каждый гражданин есть господин, где каждый есть князь, где все господа. Это государства, состоящие из одних только "монархов", которые тем более свободны, чем более самодостаточны, поскольку у них нет рабов. Но всем воздаются "королевские почести", т.е. все друг с другом вежливы, все принимают участие в управлении государством и его жизни, они включены в него через профессии, сословия и пр. Ежели кто ведет себя еще как в диком состоянии, т.е. не видит в других гражданах свободных людей (например, преступники), то и в нем отказываются видеть свободного и либо приводят его существование в согласие с его сущностью (лишают свободы), либо уничтожают. Он рискует жизнью, хочет умереть за свою незрелую, неистинную свободу? Вот ему эта возможность! Поэтому Гегель признает смертную казнь.

14. Есть еще одна проблема: нельзя сразу оказаться в ситуации свободы и господств, свобода не дается от природы, она завоевывается. Поэтому весь описанный путь был необходим. Было важно, говорит Гегель, чтобы Афины, например, получили сначала законы от Солона, а потом тиран Писистрат принуждал их исполнить. Тот, кто не научился повиноваться, не умеет властвовать, этап рабства обязателен. Только через подчинение и рабство, через труд и образование, через страх и творение мировоззрения человек идет к истинной свободе.

15. Но как же быть в современных обществах, где правовые государства уже созданы? Мы не можем с каждым поколением разрушать их и воссоздавать заново, чтобы новые граждане набрались истинно "господских" добродетелей. Для воспитания свободным гражданином человек в онтогенезе должен повторять филогенез, в воспитании должна быть пройдена история рода, человечества в скором, свернутом виде. Для этого только, вообще говоря, и существует воспитание и образование. Дети, рождаясь, живут как в "естественном состоянии", причем на положении, если так можно выразиться, "рабов", т.е. тех, кто учится подчиняться и чьи цели определяются взрослым; дети обязаны родителям и жизнью, и поддержанием оной, и защитой, и целями жизни. В своей теории воспитания Гегель является жестким "антигуманистом": ребенок от рождения зол, т.е. имеет дурную произвольную, а не свободную волю, ему еще только надлежит стать свободным, через умение подчинять себя разуму. Лишь по достижении совершеннолетия ребенок обретает права свободного гражданина. Он, конечно, может бунтовать в "переходном возрасте", показывая свою взрослость и копируя у взрослых то, что ему кажется признаком взрослости, но этот этап юношеского бунта важен так же, как революции в истории, а взрослая жизнь постепенно его поправит.

16. Казалось бы, все, совершенная система, но, однако, остается вопрос, что происходит с этим современным государством, если оно сталкивается на международной арене с другим государством. Нанесение оскорбления одному члену государства есть нанесение оскорбления всему государству, здесь действует принцип "один за всех - все за одного". А оскорбления могут быть нанесены легко, ведь противное государство может быть еще из феодальной эпохи, может, это еще то незрелое государство, что ищет себе рабов. А может, это другое свободное государство свободных граждан, и тогда мы возвращаемся к пункту 1-му, с которого начался этот разбор, т.е. к поединку между двумя свободными не на жизнь, а на смерть. Только теперь мы имеем дело не с отдельными личностями, а с целыми государствами. А судьи над ними нет, все межгосударственные институты именно межгосударственные, а не надгосударственные, т.е. существуют, пока сами государства их признают. Итак, в этом заключается громадная проблема. Мы бы с радостью могли решить ее, если бы просто для государств повторили бы ту же историю, ту же диалектику, что и для личностей, и заявили бы, что в итоге, дескать, на Земле должно существовать некое "государство государств", в котором все государства будут признаны, наделены правами, будут нести свою функцию, но...

17. Однако государства окончательно самодостаточны и не нуждаются в признании, как "в нем не нуждается Солнце" (так Наполеон сказал о Франции), никакое международное право не в силах ничего сделать. И слава Богу. Гегель говорит, что если бы не этот факт, то не было бы войн, а ведь только войны позволяют умирать за свободу и защищать ее. Без войн государства заросли бы тиной, как озеро превращается в болото без ветра. А кто кого победит, кто исчезнет с лица истории, кто останется - это дело Абсолютного Духа, т.е. Бога, а не человечье, это судьба народов в их истории.

18. Впрочем, сама история, собственно говоря, уже закончилась. Что означает эта загадочная фраза? А то, что диалектика господства и рабства, которая описана выше, просто не имеет продолжения, она закончена. Нет ничего иного, кроме встречи двух свободных, их столкновения, превращения в господина и раба, деградации господина, освобождения раба, создания государств и войн свободных государств между собой. Все, дальше мысли развивать некуда. Чем же человечество будет заниматься всю дальнейшую историю? Гегель далек был от мысли представлять "конец истории" как некий обрыв. А всю дальнейшую историю все народы, которые еще считаются дикими, т.е. находятся в "естественном состоянии", будут подтягиваться к народам, находящимся в авангарде (немцам, французам, англичанам). Эти дикие народы, проходя через стадии рабства и господства, будут наконец-то совершать свои освободительные революции и в конце концов превращаться в свободные государства свободных граждан, которые периодически будут воевать. А поскольку нецивилизованных народов много, то процесс подтягивания арьергарда к авангарду может быть очень длинным, займет несколько столетий. Главное, что сам авангард уже никуда не двинется, совершеннее и лучше современного свободного суверенного государства свободных граждан все равно уже ничего нет. Подтягивать дикарей до высокого уровня силой Гегель тоже не рекомендует. Наполеон уже давал конституцию испанцам, те не смогли принять ее, хотя она была лучше, чем то, что они имели раньше. Нужно, чтобы законы вырастали из народных нравов медленно и верно. А это процесс долгий. Значит, и окончание истории - процесс тоже долгий.

19. Отдельно стоит сказать о России, которая, по Гегелю, осталась вне истории. Когда-то авангардом был Восток, там впервые произошла великая революция, т.е. переход от "естественного состояния" к государству. Потом лидером истории были античные народы, понявшие, что свободен не один, а многие, и придумавшие демократические и правовые институты общения свободных между собой. Потом лидерами истории стали европейские (прежде всего германские) народы, усвоившие истину христианства о свободе каждого и перенесшие ее в политику. А поскольку дальше ничего не будет происходить, кроме подтягивания отставших народов к передовым, то Россия, равно как и Африка и пр., никогда не будет "исторической", т.е. "делающей историю" страной. Когда состязание закончено и финишная лента сорвана, не важно, кто прибежит вторым, десятым или тридцатым. Наполеон уже прибежал. Все остальные обречены на то, чтобы его копировать. Копии могут быть лучше оригинала, даже обязаны быть лучше, так как они уже имеют возможность не впадать в ошибки предшественников, учитывать их уроки и все делать совершенным образом, но все равно это будут копии. Казалось бы, Россия, в отличие от Африки, где и господа и рабы изнежены, где бананы растут на деревьях и не надо трудиться, наоборот, через труд должна была одной из первых прийти к всеобщему господству и освобождению. Множество войн и нашествий тоже должны дать много людей духа. Но, видимо, во всем нужна мера, слишком тяжелые условия так же нехороши, как и слишком мягкие. Россия оказалась так же привязана к своему антиматериалистическому, господскому духу, как Африка к своему рабскому и телесно-материальному. Суровые условия вынуждают жить общинами, чтобы умножать силы за счет интегрального эффекта, поэтому идея самостоятельности (в смысле независимости ни от кого) здесь не прошла. Россия не смогла перейти к обществу, где единицами будут свободные личности. Пафос разочарования в России, как стране, которая уже не войдет в историю, унаследовал и обучавшийся в Германии Чаадаев.

20. Все это Гегель, в общем и целом, в разных работах изложил чуть меньше двухсот лет назад. И если бы он был жив, то, взирая на бурные XIX и XX века, сказал бы, что ничего выходящего за рамки его метафизики не произошло. Все революции, освободительные и национально-освободительные войны - это и есть процессы избавления рабов от рабства, становления их свободными, другие конфликты - это конфликты суверенных свободных государств, обычная толкотня локтями. Не случилось ничего нового! Вот, скажем, переход человечества от природного состояния "войны всех против всех" к феодальному (эпохе господства и рабства) - это была революция, революция нешуточная! Или переход от состояния господства и рабства (деградация господ, освобождение рабов и их взаимное признание друг друга свободными) - это тоже была революция ого-го! Целый этап в истории! А сейчас что случилось? Где переход к чему-то новому? К какой-то новой форме? Как и предсказывалось, основное содержание эпохи - это продолжающийся последний этап, т.е. продолжающееся освобождение человечества, продолжающаяся эмансипация... Особенно порадовала бы Гегеля американская гражданская война, война за то, чтобы, вопреки экономической эффективности, люди освобождались от владения рабами только потому, что ИМЕТЬ РАБОВ НЕДОСТОЙНО ГОСПОДИНА. Гегель, скорее всего, приветствовал бы и революцию в России, если бы она была просто избавлением от сословий, настаиванием на господском положении всех.

21. Недаром все гегельянцы XX века поддерживали тезис о "конце истории", хотя и делились на лагеря. Те, кто выделял у Гегеля тему, связанную с суверенитетом государства, с его независимостью от международного права, с оправданием войн, смертной казни и жесткого воспитания, такие как Джентиле, Кроче, Ильин, Кронер, Глокнер, Шмидт, были патерналистами, вплоть до поддержки фашизма. Те, кто настаивал на темах, связанных со свободой, эмансипацией: Кожев, Батай, Коллингвуд, Ипполит, Фукуяма - были в разной степени "либералами". Надо обладать тупостью, пошлостью и бездарностью Поппера, чтобы считать Гегеля неким прислужником власти. На самом деле Гегель всю жизнь был настоящим последовательным либералом (т.е. тем, кто считает сущностью человека свободу и на этом строит, как мы увидели, все социальные теории и историософию). Он даже приезжал специально пожать руку умирающему наполеоновскому генералу. В 1808 году Гегель был одним из немногих немцев, кто приветствовал приход Наполеона, в патриотическом угаре его голос звучал как голос "диссидента", "пятой колонны", "предателя", "западника", "вольтерьянца". Бог свободен, значит, истинный либерал должен верить в Бога. Государство возникло как свобода одного, развивалось далее как свобода некоторых (Греция, Рим) и пришло к тому, что служит защите прав и свободы всех. Значит, истинный либерал должен быть государственником. Собственность есть проявление свободной воли и власти человека как свободного существа над вещью природы, собственность делает свободным. Значит, истинный либерал должен быть за собственность, против всяких коммунизмов. Так что и либералы, и государственники одинаково являются "гегельянцами", часто сами того не зная, равно как и многие "прогрессисты" с "консерваторами". И оттого-то так трудно классифицировать самого Гегеля. Его, который объемлет все целое, стараются сделать частью себя же самого - то либералом объявят, то фашистом, то коммунистом. А он просто все это вместе взятое. Ведь главный принцип его диалектики в том, чтобы признавать истину за всем сущим, только понимать и устанавливать границы. Все люди правы, но в кругу определенных феноменов, когда какой-то принцип начинает вылезать в чуждые ему сферы, он из истинного превращается в ложный.

22. Особо в связи с большими историческими заслугами надо отметить Маркса, который, безусловно, также был гегельянцем. Маркс признает тот же взгляд на историю человечества, что был изложен выше, но последний этап - государство свободных личностей - он называет коммунистическим, так как там все люди не только господа, но и братья, так как нет рабов и господ, нет и экономической эксплуатации, хоть прямой, хоть денежной. Когда процессы эмансипации человечества будут доведены до конца, то войн не будет, так как все свободные народы признают свободу других. Маркс отказывается говорить о "конце истории". Начиная с середины XIX века классический либерализм и сам начинает впадать в кризис. Да, конечно, молодежь и интеллигенция стремились быть "прогрессивными" и "современными" в плане политических свобод и разного рода эмансипаций, но гораздо моднее и современнее было быть... социалистом или коммунистом. Весь мир видел успехи капитализма, весь мир видел успехи науки и промышленности, весь мир понимал, что прогресс неумолим, и весь мир стал понимать, что и этот капитализм так же уйдет, как ушел мир, который был до капитализма. Тот, кто первым покажет, что это будет за мир, кто нарисует призрак будущего, кто заполнит вакантное место могильщика капитализма, тот обречен на великую любовь всех прогрессивных людей. К.Маркс прекрасно составил свой "Манифест". Он спекулировал на том, что только что видели все вокруг - как буржуазия расправилась с феодализмом. И он показывал, что абсолютно та же судьба ждет буржуазию. Пролетариат не придумывает ничего нового, он просто продолжает дело, начатое буржуазией, и уже скоро без нее. То, что пролетариат берет у буржуазии пример во всем, сквозит в каждой строчке "Манифеста". Ничто не вечно, не вечно и нынешнее состояние истории. Наоборот, говорит Маркс, только теперь начинается самое интересное, только теперь человечество вступит в "царство свободы". История прежде развивалась принудительно, как судьба, согласно изложенной выше "диалектике господина и раба". Теперь кончилась эта диалектика вместе с господством и рабством, кончилась история как рок, началась история, в которой человечество само себе хозяин, само делает себя. Человечество за время своей истории показало все, на что способно, методом проб и ошибок оно нащупало правильный путь, теперь будущее поколение уже избавлено от необходимости искать самому, можно взять готовые "методы" (по-гречески "методос" - это дорога-колея), готовые "техники" (по-гречески "технэ" - искушенность, опыт, которому можно научить, который можно алгоритмизировать). Собственно, прогресс свободы и эмансипации в истории и определяется тем, насколько тот или иной народ или человек уже способен мыслись технологически и методологически. Кадры и техника есть производительные силы - базис общества, все остальное - надстройка. Сам Маркс, вслед за Гегелем, говорил о "естественном состоянии", а вот состояние "господства-рабства" для него было разнообразным. Признавались азиатская, наиболее откровенная форма "господства-рабства", чуть более прогрессивная античная форма, еще более продвинутая - феодальная, европейская форма и... современная капиталистическая форма, которая все еще есть господско-рабская модификация, правда замаскированная. Гегель, дескать, поторопился назвать современное ему государство и общество обществом свободных людей, кроме политической эксплуатации и политического "рабства-господства" надо убрать экономическую эксплуатацию. А сделать это способен нынешний современный раб, пролетарий, который, трудясь, становится свободным, в отличие от капиталиста-господина, который деградирует, потребляя. Вот когда этот процесс настоящей эмансипации закончится, тогда и будет всеобщее счастье, коммунизм. Тут, кстати, появляется шанс для России еще успеть войти в историю: коль скоро современные государства - это еще не конец, еще господско-рабская форма, то мы можем скакнуть в царство свободы, обойдя Запад на повороте. Сам Маркс поначалу скептически к этому относился, но в конце жизни русские марксисты его скепсис поколебали. Чем черт не шутит! Итак, мы можем видеть, что марксизм - просто вариация гегельянства, поэтому то, что XIX и XX века прошли под знаком марксизма, только укрепило бы Гегеля, будь он жив, во мнении, что он видит предсказанное им же долгое окончание истории, понятой как прогресс свободы.

Когда какой-нибудь невежда услышит сегодня о том, что какой-то Гегель когда-то, двести лет назад, что-то там говорил про "конец истории", то единственное, что мелькнет в его голове, что "Гегель - сумасшедший маразматик, считающий, что знает абсолютную истину, одержимый манией величия... вон же она, история, за окном... как можно нести какой-то бред, про какой-то конец истории..." Тем не менее этот парень, верящий в США как образец для подражания, борющийся за права человека (или же парень, верящий в Маркса и эмансипацию, или же парень, верящий в геополитику и государственный суверенитет и пр.), сам не зная того, и является, в гегелевском смысле, типичным продуктом этого "конца истории".

Мне понадобилось несколько страниц, чтобы наполнить смыслом этот тезис о "конце истории", и надеюсь, что все, кто это прочитал, как минимум понимают, что Гегель хотя бы "в рамках своих представлений" имел право так говорить (не будем пока требовать от публики большего и доказывать, что философ потому и философ, что вообще не имеет "своих представлений", а глаголет истину, которая не считается чем-то далеким, а носится каждым человеком с собой, собственно истина и делает человека человеком, иные существа на истину неспособны). Гегелю же для разъяснения того, о чем он говорит, понадобились не несколько страниц, а десятки томов.

 28 апреля 2007 г.

Русский Журнал

0

Сайт Светланы Анатольевны Коппел-Ковтун

Добавить комментарий

Содержимое данного поля является приватным и не предназначено для показа.

Простой текст

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Строки и абзацы переносятся автоматически.
  • Адреса веб-страниц и email-адреса преобразовываются в ссылки автоматически.