Марина Алёшина

Славен был Лиудольф, дед Генриха Птицелова, в свои времена. Владетель обширных земель, отважный воин, он собрал под свои знамена всю местную знать, одержал победу над датчанами, укрепил границы родной земли. Его признал первым князем Восточной Саксонии сам народ, а официально — Людовик Немецкий...

Родина преподобного Неофита, Затворника Кипрского ─ пригород тихого городка Лефкары. Его главная улица к Храму Честного Креста широка, густо усеяна лавчонками. Но стоит свернуть, побродить причудливо петляющими переулками, как вы тут же погрузитесь в ясную тишину. Раскинув руки, можно коснуться ограждающих переулок домов. А за яркими цветочными лозами внезапно наткнуться на старую, запертую на щеколду дверь...

Тихо было на кухне. Серж кис над манной кашей. Зашла тётя Рита, крёстная Сержа, которая приехала погостить. — Так, — нахмурилась она, бросив взгляд на тарелку с кашей, — ты собираешься до вечера над ней сидеть? Серж тоскливо промолчал и на всякий случай надул щёки...

«У каждого автора свой собственный слог, и потому своя собственная грамматика… Мне нет никакого дела до чужих правил! Я ставлю запятую перед что, где она мне нужна; а где я чувствую, что не надо перед что ставить запятую, там я не хочу, чтобы мне ее ставили!». Достоевский
«Я писатель, а долг писателя — не одно доставленье приятного занятья уму и вкусу; строго взыщется с него, если от сочинений его не распространится какая-нибудь польза душе и не останется от него ничего в поучение людям». Гоголь

Перед рассветом накрывает остров яркая, ослепительная тишина. Давно умолкли цикады, разбрелась по норам да гнёздам всякая живность. И дети еще сопят: и Хри́стос, и Кириак, и Николай, и Андрей, и Димос, и Александра, и маленькая София. Близнецы Софокл и Александр тоже укутались в одеяла до самой макушки: утром, пока не проснулись птицы, холоднее всего...

Из окна этой палаты открывалась безграничная даль. Четверо парили в ней, будто на воздушном шаре: земли не видать, на бескрайнем небе — три золотистых облака. Вечерело. Бабушка в синей со снежинками детской пижамке сложила вещи, аккуратно, одну к одной. Потом, так же тщательно — руки на груди. Светило, прощаясь, набросало косых янтарных полос на больничное одеяльце...

Перевод М. Алёшиной
Дома, что я имел, овладевают мной.
Случались в високосные года враждебные развалины чужбин;
как иногда охотник набредает на перелётных птиц,
а иногда он их и не находит, —
так мне в мои года везло, когда одни в себе носили дробь,
другие удирали, а иные с ума сошли в убежищах своих.

Перевод М. Алёшиной
(из цикла «Ракушки, облака»)

Берега лента укромна и
Что голубица, бела.
Полдень. Хочется пить,
Но вода солона.

И на песке, что бледные крылья простёр,
Мы вывели имя той,
О ком повеял мне бриз морской,
А надписание стёр.

Перевод М. Алёшиной
Строенья внушительны: Фамагуста, Иларион, Буффавенто,— почти что сцена.
Но мы привыкли мыслить иначе: «Иисус Христос побеждает»,
и это узрели некогда в стенах Царьграда, цыган шатрами ныне изъеденных и сухою травою,
с громадными башнями ниц, ─ будто бы великан кинул игральные кости.

Перевод М. Алёшиной
…но их глаза белёсые, без век,
и как тростинки, тонки руки…
Господи, только не с ними!
Узнал я голос детей на заре,
что резвились на зеленеющих склонах,
веселясь, будто пчёлки
или бабочки, у которых столько цветов.
Господи, только не с ними!
Их голоса не срываются с уст.
Застревают, липнут к жёлтым зубам.