Песня

Так вытоптать чужого сердца землю...

Так вытоптать чужого сердца землю
способен лишь ослепший человек —
ад производится глупцом издревле,
он плод и вопль, он смрадный пот калек.

Ободранные лозы винограда
стоят пред небом — ждут последний суд.
Путь листьев ветром верно предугадан —
они толпе свои дары несут.

Распад, разрыв, раздоры разрушений —
процесс пошёл, их не остановить.
Гниёт листва, гниёт без сокрушений,
терзая тленом Ариадны нить.

В песне Господней птицам нетесно...

В песне Господней птицам нетесно —
каждой подарен щебет воскресный.
Было бы сердце — счастье найдётся,
зря что ли скорбным милость даётся?
Радость зияет раной небесной —
в сердце Господнем жаждам нетесно.
Воля была бы — правда найдётся,
каждый, кто верен, Бога напьётся.

Когда споются все, кто петь не может...

Когда споются все, кто петь не может —
настанет ночи предрассветный час:
мы запоём своё «Помилуй, Боже!»,
никто иной нам руку не подаст.

Вдруг заалеет как заря, как парус,
святая рана, что всегда была —
в алмазы превратится душ стеклярус,
и каждый обретёт судьбу крыла.

Летать и петь, встречать святые тайны,
как стайку птиц, попутную ветрам,
и украшать цветами сад бескрайний...

Нет никаких приличий...

Нет никаких приличий, знаешь, нет!
Приличия — для тех, кто неприличен,
кто заменил приличием обет
быть любящим, живым — и тем обычен.
Все нормы — в клочья,
если льётся жизнь,
как кровь из ран
и как слова из Бога.
Душа — разборчивая недотрога —
бежит условностей, взмывая ввысь,
законы Неба если в ней зажглись.

Забываю слова — пусть они не забудут меня...

Забываю слова — пусть они не забудут меня:
где-то встретимся вскоре, узнаем, надеюсь, друг друга.
Не ищи никого среди свет продающих менял —
их рождает как сон судьбы постаревшей округа.

Где живу — не живут, лишь дорог торжествующий след
говорит о былом, которое тенью стучалось.
Время сказки свои сложило, как старенький плед,
и плетётся за мной, хоть раньше ведущим казалось.

Сломана, но не сломлена...

Сломана, но не сломлена. 
Слово мной переломлено, 
как хлеб. Слово трижды живо —
хоть странным было, им жило 
всё, чем я дорожила.

Сломана, но не сломлена  —
как дорога я выровнена.
Даже как песня — спета,
пою без потери цвета.
Сломана, но не сломлена...

Другая

Я разучилась быть не тем, что есть,
но каждый давит: «Будь другой, не этой!».
Нужна, как воздух, здешним только лесть,
мне если песней быть, то ими спетой.

Нас разлучила света полоса:
теперь я там, где солнце не садится.
Слова мои согреют небеса,
а голос разнесут по миру птицы.

Я разучилась быть не тем, что есть,
отныне я не ваша, я — другая.
Звучит во мне надежды вышней песнь,
пути мои от лжи оберегая.

На ладошке — солнечный лучик...

На ладошке — солнечный лучик,
протяну его — не пугайся:
он не жжёт ладони, приручен;
вместе с ним за здешних сражайся.

Если тьма похитит — не бойся:
мрак его боится и струсит.
Просто песней утренней пойся
посреди тревожащих русел.

Я не погасну, а зайду за горизонт...

Я не погасну, а зайду за горизонт, 
как солнце — тьма настанет без меня. 
В судьбу ворвётся свет — сердечный зонд, 
частицами безмерности во мне звеня. 

Обычай возвестит начало новых дней 
с той стороны, где всё — песок сверкающий. 
Найду ль опору для себя верней, 
чем образ Твой в меня стихом врастающий?..

У кого нет голоса — не слышит...

У кого нет голоса — не слышит,
слушает лишь тот, кто говорит,
потому что ухо тоже дышит
духом слов, когда свой слух творит.

У кого нет голоса — не видит:
голос зряч поболее, чем глаз.
Глас немой и глазу незавиден —
не создаст дорожный парафраз.

Цветок

Наперекор тебе, наперекор всему
во мне цветёт цветок, и я его приму
как щедрый дар небес и мой сладчайший миг —
всеаромат цветов меня вполне настиг.

Ваша стена развернулась во мне как преграда...

С.М.
Ваша стена развернулась во мне как преграда —
зря. Я всегда залетевшему лучику рада. 
Есть ведь лучи и по разные стороны солнца —
незачем им затуманивать Божье оконце.
​​​​​​​Ложный призыв, принуждающий быть через силу? —
нет в нём путей. Но я тропочку нам воскресила...

Дай же, Господи, моей печали...

Дай же, Господи, моей печали 
милость разглядеть Тебя в другом.
Жест приязни детской изначален —
он взыскует небо в дорогом.

Горький вкус — уже почти солёный —
я привыкла, что любовь горчит.
Пусть молчит ничем не изумлённый
вздох заботы — горем нарочит.

У меня беспечности навалом —
я смогу лететь и за двоих.
Два крыла двоим не будет мало,
раз уж нам хватало рук Твоих.

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов...

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов —
невинная песнь-радуга прискорбную мысль выдала.
И множатся лица скорбные, за ними толпят здешние,
она же была горлицей, искала во всём вешнее.

Зима наползла тёмная на лики весны светлые —
убили тоску вышнюю, отправились в путь ветренный.
Судьба — на груди, бантиком, но в душу глядит петлею.
Голубка моя вешняя, не стань никому клеткою.

Я видела бога забившимся в угол...

Я видела бога забившимся в угол,
как малая пташка, как жалкий птенец.
Он в комнате детской рыдал среди пугал —
и в ужасе вторил: «Отец мой! Отец!»

Ведь маленький мальчик для глупого — мелок,
и всякому глупому радостна драка. 
Не богом, так боком — обычное дело:
не знает никто направлений и знаков.

Там плакал ребёнок... Утешенный свыше
он всхлипывал реже и меньше дрожал;
и губы молитву шептали всё тише —
небесную птицу к себе он прижал...

Клеть

Клетка-жизнь и свобода-клетка —
разносортицы наглой метка.
Разве в клетке летают люди?
Значит, в клетке мы птиц забудем?

Знаешь, прутья уже не те —
не подвержены высоте.
Всё лежат и лежат —
жужжат:
человек меж низов зажат.

Мы, устроив судьбу в клеть,
вмиг поверим не в песнь — в плеть.

И забудется сон-явь,
и отнимется синь-плавь.

Даже рыбой не стать — вглубь
разрастается лишь глупь.

Всептичье

Ты повёрнута ко мне не тем ребром —
не услышишь, не поймёшь ни слова.
Снова подступаешь не с добром:
слух твой вечный эгоизмом сломан.

Атакуя душу, как врага, 
зря зовёшь меня при этом другом —
врёшь себе, что даришь дом богам,
если птичий сад тобой испуган.

Я — не я, во мне давно лишь птицы:
небеса поют тебе всегда,
только ложное земли боится
странного  всептичьего следа...

Суть небес

Язык, как старец мне даёт советы — 
ответы пишет, словно я пишу.
Я, слушая его, едва дышу — 
ловлю ума небесного приметы.
Он, друг любезный, сердцу говорит,
что суть небес — в сиянии светил,
и тем во мне он небо мастерит,
чтоб свет любви моей в других светил.

Я скучаю по тебе, мой друг стишок...

Я скучаю по тебе, мой друг стишок.
Ты ушёл — покинул «стадо» пастушок.
Говорил, но так недолго, так полно — 
не успела разглядеть я полотно.
Обаял не до конца — недообнял,
приоткрыл лишь тайну счастья, 
промелькнул.
Как прохожий у ворот, чуть постоял
и про тайну цвета солнца мне сверкнул.

Мы — Твои стихи? Слова для рифмы...

Мы — Твои стихи? Слова для рифмы
Ты, возможно, долго подбирал:
мы рифмуемся как алгоритмы,
хоть порой рычим из-под забрал.

Дань стихам — всегдашние капризы,
как поэты мы идём стихом:
каждый шаг на прежний шаг нанизан.
Вышивка! — при зрении плохом.

Путь искусен, бисером уложен —
как асфальтом: не растёт трава.
Миф уходит — может слишком сложен?..

Брызги горя на камне горячем остынуть не могут...

Брызги горя на камне горячем остынуть не могут,
но крылатая речь превращает страдание в день.
Надвигаются сумерки, может терпение дрогнуть —
не страшись и пройди сквозь усталого мира плетень.

Этот ужас знаком даже тем, чьё страдание — песня,
этот ужас ничто, если веришь не в ужас, не в тень;
верить надо в цветы, их движения нити прелестней.
Вот и ты нарядись — их беспечность, как платье надень...

Как бабочка на солнце

Не за тебя ли мне грозит расплата?
Не о тебе ль заботятся стихи?
Мне песнь Господня — на судьбе заплата,
с ней ночи жизни здесь не так плохи.

Крылатый звук, как бабочка на солнце,
расправит крылья — и в словесный рай.
Держи всегда распахнутым оконце
иль только песням сердце поверяй.

Лети, лети — звучи, моя отрада,
гори огнём нездешним до зари.
Ведь ничего пылающим не надо,
была бы высь, зовущая творить.

Я знаю, сон и явь — одно и то же...

Я знаю, сон и явь — одно и то же,
подай мне знак, что Ты меня простил.
Потерянная радость сердце гложет
и душу разрывает, как тротил.

Я тот, кто умер на чужой дороге,
хочу воскреснуть — дай мне пару строк!
Стою как нищий на чужом пороге
и повторяю: «Да воскреснет Бог!»

Небрежность — грех, я заслужила муку:
куда ж теперь с потерянной душой?
Подай скорей Твою святую руку
и песенный куплет, хоть небольшой.

Стихи — для «там» или они для «здесь»?

Стихи — для «там» или они для «здесь»?
Кому пишу,  когда слагаю песнь?
Когда теряю — кто её теряет?
Стихи теряя, автор умирает —
и кто же автор? Кто сей персонаж —
лирический герой чужих продаж?
Герой рассказов или повестей?
Он — возгласитель всех благих вестей
или не всех? Кого поёт поэт?
Того, Кого не принял здешний свет.