Песня

Дай же, Господи, моей печали...

Дай же, Господи, моей печали 
милость разглядеть Тебя в другом.
Жест приязни детской изначален —
он взыскует небо в дорогом.

Горький вкус — уже почти солёный —
я привыкла, что любовь горчит.
Пусть молчит ничем не изумлённый
вздох заботы — горем нарочит.

У меня беспечности навалом —
я смогу лететь и за двоих.
Два крыла двоим не будет мало...

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов...

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов —
невинная песнь-радуга прискорбную мысль выдала.
И множатся лица скорбные, за ними толпят здешние,
она же была горлицей, искала во всём вешнее.

Зима наползла тёмная на лики весны светлые —
убили тоску вышнюю, отправились в путь ветренный.
Судьба — на груди, бантиком, но в душу глядит петлею.
Голубка моя вешняя, не стань никому клеткою.

Я видела бога забившимся в угол...

Я видела бога забившимся в угол,
как малая пташка, как жалкий птенец.
Он в комнате детской рыдал среди пугал —
и в ужасе вторил: «Отец мой! Отец!»

Ведь маленький мальчик для глупого — мелок,
и всякому глупому радостна драка. 
Не богом, так боком — обычное дело:
не знает никто направлений и знаков.

Там плакал ребёнок... Утешенный свыше
он всхлипывал реже и меньше дрожал;
и губы молитву шептали всё тише —
небесную птицу к себе он прижал...

Клеть

Клетка-жизнь и свобода-клетка —
разносортицы наглой метка.
Разве в клетке летают люди?
Значит, в клетке мы птиц забудем?

Знаешь, прутья уже не те —
не подвержены высоте.
Всё лежат и лежат —
жужжат:
человек меж низов зажат.

Мы, устроив судьбу в клеть,
вмиг поверим не в песнь — в плеть.

И забудется сон-явь,
и отнимется синь-плавь.

Даже рыбой не стать — вглубь
разрастается лишь глупь.

Всептичье

Ты повёрнута ко мне не тем ребром —
не услышишь, не поймёшь ни слова.
Снова подступаешь не с добром:
слух твой вечный эгоизмом сломан.

Атакуя душу, как врага, 
зря зовёшь меня при этом другом —
врёшь себе, что даришь дом богам,
если птичий сад тобой испуган.

Я — не я, во мне давно лишь птицы:
небеса поют тебе всегда,
только ложное земли боится
странного  всептичьего следа...

Суть небес

Язык, как старец мне даёт советы — 
ответы пишет, словно я пишу.
Я, слушая его, едва дышу — 
ловлю ума небесного приметы.
Он, друг любезный, сердцу говорит,
что суть небес — в сиянии светил,
и тем во мне он небо мастерит,
чтоб свет любви моей в других светил.

Я скучаю по тебе, мой друг стишок...

Я скучаю по тебе, мой друг стишок.
Ты ушёл — покинул «стадо» пастушок.
Говорил, но так недолго, так полно — 
не успела разглядеть я полотно.
Обаял не до конца — недообнял,
приоткрыл лишь тайну счастья, 
промелькнул.
Как прохожий у ворот, чуть постоял
и про тайну цвета солнца мне сверкнул.

Мы — Твои стихи? Слова для рифмы...

Мы — Твои стихи? Слова для рифмы
Ты, возможно, долго подбирал:
мы рифмуемся как алгоритмы,
хоть порой рычим из-под забрал.

Дань стихам — всегдашние капризы,
как поэты мы идём стихом:
каждый шаг на прежний шаг нанизан.
Вышивка! — при зрении плохом.

Путь искусен, бисером уложен —
как асфальтом: не растёт трава.
Миф уходит — может слишком сложен?..

Брызги горя на камне горячем остынуть не могут...

Брызги горя на камне горячем остынуть не могут,
но крылатая речь превращает страдание в день.
Надвигаются сумерки, может терпение дрогнуть —
не страшись и пройди сквозь усталого мира плетень.

Этот ужас знаком даже тем, чьё страдание — песня,
этот ужас ничто, если веришь не в ужас, не в тень;
верить надо в цветы, их движения нити прелестней.
Вот и ты нарядись — их беспечность, как платье надень...

Как бабочка на солнце

Не за тебя ли мне грозит расплата?
Не о тебе ль заботятся стихи?
Мне песнь Господня — на судьбе заплата,
с ней ночи жизни здесь не так плохи.

Крылатый звук, как бабочка на солнце,
расправит крылья — и в словесный рай.
Держи всегда распахнутым оконце,
но только песням сердце поверяй.

Лети, лети — звучи, моя отрада,
гори огнём нездешним до зари.
Ведь ничего пылающим не надо,
была бы высь, зовущая творить.

Я знаю, сон и явь — одно и то же...

Я знаю, сон и явь — одно и то же,
подай мне знак, что Ты меня простил.
Потерянная радость сердце гложет
и душу разрывает, как тротил.

Я тот, кто умер на чужой дороге,
хочу воскреснуть — дай мне пару строк!
Стою как нищий на чужом пороге
и повторяю: «Да воскреснет Бог!»

Небрежность — грех, я заслужила муку:
куда ж теперь с потерянной душой?
Подай скорей Твою святую руку
и песенный куплет, хоть небольшой.

Стихи — для «там» или они для «здесь»?

Стихи — для «там» или они для «здесь»?
Кому пишу,  когда слагаю песнь?
Когда теряю — кто её теряет?
Стихи теряя, автор умирает —
и кто же автор? Кто сей персонаж —
лирический герой чужих продаж?
Герой рассказов или повестей?
Он — возгласитель всех благих вестей
или не всех? Кого поёт поэт?
Того, Кого не принял здешний свет.

Оглохнуть от горя — легко, трудней — не оглохнуть...

Оглохнуть от горя — легко, трудней — не оглохнуть;
рыдать на развалинах просто, сложней — выживать.
Всё горнее в мире без радости искренней сохнет:
неужто так важно, так нужно для жизни страдать?

Не надо мне слёз, хочу небесам улыбаться —
а слёзы текут по мокрым, холодным щекам...
Хочу отдохнуть, нельзя же всё время сражаться?!
Но темень грядёт, и, кажется, плач — на века.

Собеседник Серафимов — Серафим...

Игумену Серафиму

Собеседник Серафимов — Серафим,
он горит, огнём с другими не сравним.
В небе чертит он для путников маршрут —
крылья дарит, ждёт пока крылом взмахнут,
наберут потоки света — и взлетят,
ощутив хранящий сердце Бога взгляд.

Я и не Я, или Душа — не мера, а избыток

Человек поразительно не равен сам себе. И намешано в нём всякого разного с избытком, и сам этот избыток какой-то странный, непонятный, даже, кажется порой, ненужный — лишний... Всё ему чего-то недостаёт, что-то нужно и, как правило, то, чего нет и быть не может — разве только в грёзах... То счастья ему захочется, то любви... И что нормальному прагматику со всем этим делать — в наше-то время?.. Помнится, у Ю.Мориц было точное, но всё равно непонятное, ибо поэтическое, высказывание: «Душа — не мера, а избыток»...

Сохрани своё детство, пусть даже ценою безумья...

Сохрани своё детство, пусть даже ценою безумья:   
всё равно этот ум отнимают — как хвост у мартышки. 
Распадается век, исчезает чело вольнодумья:
вместо вечности сном овладели сквозные мыслишки.

Опрокинутость радуг — и нет бездорожью конца,
оглянись, прежний дом перевёрнут и ранен снаружи.
Прежний зов накануне рассвета теряет гонца,
подменяет святого не демон, а сердцем досужий.

Распадается всё, умирают не тени, а выси...

Я хочу, чтоб тебе пелось...

Елене 
Я хочу, чтоб тебе пелось,
несмотря на тоску и стужу,
ведь в душе у тебя смелость —
с этой смелостью Бог дружен.

Вот глоточек  — дыханье неба 
окружит кислородом дочек —
и души твоей жизнь-треба
ощутит, что Господь прочен.

Ночь темна, оттого строки,
как огни на пути — с дрожью,
но струятся с небес потоки,
шлют тебе благодать Божью.

След

Уйди — затухающий свет
не терпит сиянье вблизи.
И тот, кто одеждами ветх,
не любит при свете сквозить.

Будь милостив, сам удались,
но тех, кто замёрз — согревай.
Твоя лучезарная высь
иначе падёт невзначай.

Будь странником, дом не ищи:
не примут ни стены, ни друг.
Ускорил часы часовщик,
раз всё замерзает вокруг.

Тепла, не хватает тепла —
иное не смей предлагать...

Лицо улыбается лицам

Лицо улыбается лицам,
в которые просто влюбиться,
в которых святыня таится,
хоть с ними легко и сшибиться.

Лицо улыбается лицам,
чтоб доброй улыбкой светиться,
чтоб вечной улыбкой лучиться,
и в этой улыбке случиться.

Слова-заплаты

Слова-заплаты
на прорывы жизни
накладывают —
пластырь на глаза.

Болит? Заклеим!
Слой за слоем
слова укладывают,
как асфальт.

Слова — для сна,
от зрячести —
слова.

А мне нужны слова —
для жизни.

Мне нужно Слово:
рву заплаты...

Если голос есть...

Если голос есть,
значит, есть и весть:
голос — для говорения.

Кто сумел неска́занное
прочесть,
примет благословение.

Если длится слог —
вслух читает Бог:
в слове ищут прозрения.

Разъедает губы
солоность строк:
правда слова — спасение.

Душа — хрусталь

Хрустальный шарик или материк;
галактика — и та хрусталь,
хотя душа великая — как сталь.
Хрусталь, поверьте, очень многолик.

Душа — хрусталь: чужая и своя,
всё вдребезги в который раз,
хоть только что держал её, боясь
разбить и получить удар-отказ...

Ах, руки, вы и в трепете опасны —
не отыскав в заборчике зазор,
дадите повод огоньку погаснуть.
Откуда знать, сколь хрупок этот взор?..

Глохнем все мы...

Господи! Ну как же Ты всех слышишь...
Ведь оглохнуть можно...
Сергей Белорусов

Глохнем все мы — видно, слишком громко 
мир кричал за нас и против нас. 
Мы теперь того всего обломки, 
что когда-нибудь нас вновь создаст. 

Господи, а если на молекулы 
и обломки эти разберут? 
Ты — един, да убежать нам некуда: 
вновь хитон Твой негодяи рвут. 

Господи, Ты слышишь и безбожников,
и святых? И жертв, и палачей... — 
у кого из них теперь в заложниках? 
Чей Ты Бог? Иль Ты уже ничей?..

Горсть зерна бросаю в чьё-то небо...

Горсть зерна бросаю в чьё-то небо:
— На, дружочек, может на потребу!?

Может зря, да кто ж теперь поймёт:
жизнь идёт в полёт или в помёт.

Страшен мор, но ныне и похуже
могут выдумать житьё досужие.

— Вот тебе, дружочек, мой глоток —
выпей на пороге, хоть чуток.

Сушат небо, сушат землю — злющие,
против них в упор поют поющие.

— Пой, дружочек, слово на потребу —
пусть дурное обратится в небыль.