Инна Сапега

А еще замечаю,
как падает снег...
Как он кружится в свете
Старика фонаря,
И сутулый старик
С удивленьем глядит,
Как танцует с ним снег
По ночам декабря.
Одинокий старик –
Наш дворовый фонарь –
Приосанясь стоит,
Не пускается в пляс.
В жизни видел он все:
Снег и дождь,
Гром и град,
В жизни видел он все,
Но он рад (как он рад!)...

На всем лице бабушки лежит печать человеческого достоинства и потому свободы. Оно говорит, это лицо, «я знаю, что я – человек».
Не смейтесь, пожалуйста! Кто из нас по большому счету, может признать себя прежде всего человеком? Не женщиной, не матерью, не кем-нибудь по профессии, а человеком? Мы вообще, кажется, забываем, что мы – люди. А бабушка помнит. И ее лицо заявляет всем и каждому: я – человек. Потому-то бабушкой невозможно управлять...

Я лежу на узкой больничной койке и смотрю в окно. Это высокое  спаянное окно. Которое никогда не открывается и никогда не занавешивается шторами. Когда я подхожу к нему, я упираюсь подбородком в подоконник. Такое странное расположения окна меня тревожит. Словно я попала в ловушку, откуда никак не выбраться. Хочется свежего воздуха. Хочется ветра. Хочется свободы.
Я лежу на койке и смотрю в окно. Я вижу кусок пасмурного неба и часть промышленного здания – серую его стену и несколько окон. Вечером там не горит свет. И я предполагаю, что здание пустует...

...Последний луч света
Уже на закате давно погас.
Но в птичьей груди
Он песней живёт ещё - раз.

Под самые своды тьмы
Та песня летит,
Словно призыв войти
внутрь тьмы и - скорбеть.

Но нет, я звёзды искал,
Я б войти не посмел,
Даже если бы меня кто-то позвал.
Не был зван я - никем.

Перевод Инны Сапеги
НАДЕЖДА — КРЫЛАТАЯ ПТИЦА

Надежда — крылатая птица,
в душе она гнездится,
Мелодию без слов поёт,
и никогда не престает,
ей не остановиться.

И слышно пение её
сквозь шквал любых ветров,
ни шторм её не проберет,
ни холод и ни лед.
Она мала, но греет всех
в любой мороз, всегда.

И я слыхала тот напев
и знаю — никогда
та птица, что в душе поет,
себе и крохи не возьмет.

...Если он жил, как понимал сам, то люди вокруг становились недовольными им, а если он старался жить, как хотели они, он становился кем-то иным, и сразу заболевал. Болел он долго и изнуряюще, а когда выздоравливал, жизнь казалась Мишке громадным кораблем, прекрасным, величественным, но проплывающим мимо, задорно гудя ему, мелкому и потерянному на пустынном острове. Он боялся жизни и прятался от неё в свою роспись...

- Аппа, значит, белые люди – это русские, да? – не унимался Спиридон, пристально глядя деду в глаза. – Русские, да? СИТКАЛИДАК?
 Старик сидел возле сарая и вырезал из дерева дротик, когда Спиридон прибежал к нему с вопросом. Он опустил руку с ножом и вдруг затрясся от злости:
- Запомни, сынок, Сугпиак – настоящие люди, а белый человек… белый человек может говорить на разных языках. На разных. А Сугпиак – настоящие люди. Но есть русский Сугпиак, и есть Американский Сугпиак…

Моя душа не море и не речка,

не ручеек прозрачный, не родник.

Она - лишь лужа,что лежит беспечно,

размер её обычно невелик.

В ней глубины нет и бывает грязной,

прохожие досадуют о ней,

но если ты, не трогая, заглянешь,

увидишь Небо в ней!

Если ты считаешь себя жертвой, ты сбрасываешь Его иго, считая других виноватыми в твоей судьбе. Но ведь это не так. О каждом из нас есть Промысел Божий. О каждом. И это… это не жертва наша, это – милость, детонька. – шептал он. - Милости хочу, а не жертвы – Бог говорит нам, помнишь. Милости! И это – милость Божия, наши страдания, наш крест. Как поймешь это, так все легко и просто. И не жалко себя. А даже – наоборот…

 Мне раньше казалось, что красота, особенно красота женская, зависит от определенного набора внешних качеств – необходимой стройности, грациозности, изящности, некоей романтической эфемерности, идеальных пропорций лица и тела… Мое представление о красоте в корне изменилось, когда я встретила Оньки. Оньки – да простит меня читатель, была обыкновенной уткой и жила у нас в Скиту на Аляске...

«Христос посреди нас! Возлюбленный, дорогой мой отец! Как ты порадовал меня своей всесторонней весточкой! Но зачем удивляешься, что у тебя меняется настроение? Посмотри на прекрасное небо! Сейчас оно чистое и голубое, но вот являются огромные облака, точно белоснежные глыбы, прикрепленные к своду. И это сменяется белыми барашками, и вдруг появляются черные тучи с медным отливом. Довольно скоро они сгущаются; в природе темно...

Рассказ из жизни вященномученика Петра Грудинского. Это даже милость Божия – копать могилу, в которую сам ляжешь…» - думал отец Петр, пробивая лопатой земную плоть. - «Земнии убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, якоже повелел еси, Создавый мя и рекий ми: яко земля еси и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем» - вспомнил он слова из чинопоследования панихиды...

Человек был худ и сед. Сжатые тонкой нитью губы глядели уголками вниз и придавали его лицу выражение то ли отчаяния, то ли злобы, то ли просто угрюмости. Глаза же смотрели прямо, и ровно, не бегая из стороны в сторону. Покоен и гладок казался и широкой лоб человека. Две контрастные части лица – невозмутимую и тревожную - разделяли густые усы, рыжие с проседью, которые венчались острой седой бородкой...

Каждый имеет право
однажды
просто чуть-чуть полежать…
Лечь на траву
или на пол,
на раскладушку,
на снег,
на скамейку в парке
или же - на кровать.
И посмотреть на небо
или на потолок,
на хрустальную люстру,
обои,
узор паутины в углу,
на ветви деревьев
или предзакатную мглу...

Годовалая Люша стоит у зеркала. Она нашла бабушкины бусы и пытается их нацепить на голову. Когда это у неё получается, она поворачивается ко мне.
- Люшка! Какая же красивая! - восхищаюсь я. Но ей нужно больше восхищения, и она тянет меня за руку к Димке.
- Димочка, смотри, правда мы красивые?
Сын, не поднимая глаз от игрушек, бубнит:
- Красивые-красивые. Очень красивые. - он уже научился у папы, что ответить все-таки нужно, даже на бесполезные женские вопросы. Особенно на них.

Мы раним тех, кого мы любим
и любим тех, кто ранит нас.
Своей любовью других губим,
а нелюбовь изводит нас.
И только тихое горенье
за тех, кто в сердце,
кто болит,
кто нам светил хотя б мгновенье,
кто нас когда-то не забыл
живет и радует
и греет,
и учит нас - забыть про долг,
что нам когда-то не вернули -
в ответ на дружбу
иль любовь.

Снаружи храм напоминал средневековую крепость. Толстые стены из крупных почти необтесанных каменных глыб, узкие окошки-прорези высоко под куполом, массивная дверь с чугунными латами. Я нерешительно потянула холодное кольцо и тяжелый остов приоткрылся ровно на столько, чтобы поглотить меня, и снова закрыться мягко и плотно. Темно. Тепло. Страшно. Как в животе у Кита...

Она беспокойно ворочалась по ночам, просыпаясь по нескольку раз и украдкой проверяла — есть ли у него пульс. Почему-то ей казалось, что ужаснее всего, если он уйдет, когда она дремлет. Он знал, чувствовал сокровенную тревогу жены и старался громко храпеть, чтобы она могла выспаться. Мысли бились в голове и выскользали, как только он хотел их ухватить. Будто рыбы, нутром чувствуя, что попав в руки человеку, они будут выпотрошены...

Когда старик работал, он забывал обо всем. Он мог не есть, не пить, не спать — срезать, утончать, стругать и выпиливать, освобождая из древесного тлена искусство, пока кто-то не окликнет: «Геронта Мастер, заканчивай, глаза сломаешь работать столько времени!», тогда он поднимет голову, опустит руки, и поймет, что очень-очень устал и голоден...

— Видишь? — спросила она.
Одеялко было сшито из множества разных лоскутков — красных, синих, белых, зеленых. Кусочки причудливо переплетались, создавая лоскутную мозаику.
— Посмотри внимательно, Уленька. В этом одеялке — медленно сказала бабушка. — всё твоё детство.

Тяжелый засов лёг на остов двери словно печать. Она вышла во двор. Солнце полоснуло по сухим глазам. Резь. — Скажи Господину: пусть пришлёт мне одного из слуг и одну из ослиц, я поеду к человеку Божию и возвращусь. — быстро бросила прислужке. Он вышел сам, взглянул на жену, словно охватил, глубоко, крепко проникая в душу:
— Зачем тебе ехать? Сегодня не новомесячье и не суббота...

Ей снилось, что её убивают. Двое. Один высокий рыжеватый, с рябым лицом. Другой приземистый, черный. Из местных. Они били её ногами и требовали денег. Но деньги им были не нужны. Как не нужна была им и её жизнь. Ветхая, уже еле державшаяся в иссохшемся старческом теле. И само это тело, увядшее и морщинистое их не интересовало...

Есть в жизни такие встречи, которые нельзя предугадать, спланировать. Нельзя их и избежать. Как в физике, беспорядочно движущиеся атомы, в один момент сталкиваются друг с другом, образуя новое соединение. Так порой нас сталкивает Бог. Чтобы мы перестали быть раздельными атомами, а стали цепью, связью, членами Одного Тела. Чтобы мы научились любить.