Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Бог скрывается от тех, кто хочет скрыться от Него. Настоящие слова тоже как бы скрываются от ненастоящих, неживых сердцем людей. Неживые люди не понимают живые слова, ибо перевирают их в своём уме.
Дикий человек до человека и дикий человек после человека — не одно и то же.
Человек без моральных принципов — чудовище. Но живущий по моральным принципам вместо любви — чудовище не меньшее.
Живое сердце — это сердце, способное стать домом ближнему. Когда внутренняя клеть расширяется для принятия другого: Бога и/или ближнего, тогда внутри человеческого сердца и созидается гостеприимный дом каждому, кто в том нуждается. Вмещать Бога и вмещать ближнего — одно.
Жизнь — это нескончаемый бой за жизнь. И чем больше в тебе жизни, тем больше — бой.
Кто верит во Христа и силу Христову, кто знает, что по-настоящему злы очень немногие люди, тот понимает: средний, т.е. ещё не добрый и не злой человек попадает в злые только потому, что злые активничают, а добрые — пассивничают. Ибо встреча с Истиной, со Христом, неизбежно преображает человека — «вербует» его, кроме редких случаев упорного богопротивления, которые единичны (и которые следует оставлять Богу).
Светиться навстречу свету, который видишь, можно, кто бы что ни говорил. И да, ты при этом светишься. И да, тот, кто светится — светит.
Близкие люди — это люди, между которым возникает Бог.
Человек — не фабрика по производству добрых дел, к нему нельзя относиться утилитарно. Человек — не средство для получения того или иного добра, он сам — цель.
Любить — это смотреть на другого глазами бога. Любить и быть богом — одно. Потому человек есть по-настоящему только, когда любит.
Этого-то и не прощают нелюбящие любящим — бытие, ибо оно им недоступно.
Красиво сказано, ёмко. Только всегда ли мы делаем выбор? Кажется, лишь иногда. Чаще всё течёт в нас самотёком. Хотя этот самотёк, конечно, к нам как-то относится. В нас очень мало нашего, именно нашего, чужого - больше. Я бы сказала, не всякий доживает до реальной ситуации выбора себя.
"Свобода — единственное, что делает человека человеком, — образ и подобие Божие в нем; утраченное ныне подобие — и потому так сильна тоска по свободе и жажда ее; неуничтожимый образ — и потому в самом глухом и безнадежном рабстве (кто бы ни поработил человека: другой человек, его собственные похоти и страсти, внешние обстоятельства, беды и болезни или, напротив, роскошь и комфорт, затягивающие
Бог пришел на землю, чтобы показать нам, что значит - быть человеком. Т.Касаткина
И его убили. Мы увидели. Хорошо, что Он пришёл не столько показать КАК быть человеком, сколько помочь в этом. Путь человека - в становлении во Христе богом. Иначе быть человеком невозможно. С. Коппел-Ковтун
Думаю, дело не столько в Достоевском, сколько в общей социальной ситуации и картине в головах. Вот читаю в ленте сообщение о детях, совершающих погромы в поселке, причем с истязанием и убийством животных: котенка повесил семилетний мальчик (показания на него дал шестилетний детсадовец), собаку распяли, ежика забили палками. Понимаете? Это не редкое событие, к сожалению.
Говорят, в фб опять спорят, велик Достоевский или отвратителен. Повторю здесь то, что сказала в этом году в конце своего доклада в Старой Руссе (по поводу роли цитаты из "Фауста" в "Идиоте"):
Так потому и так, что очевидно. Чиновники могут делать самую разную работу, их подбор зависит именно от того, на что их нацелили. Новый дивный мир начал шагать по планете именно так - чиновничьими путями. Это повсеместное явление, а значит не случайное, как кажется, а закономерное. Эти персонажи играют совсем не ту пьесу, у них не те роли, которых от них многие ждут.
К вопросу о том, что Достоевский не любил какие-то "национальности". Просто он любил личности и лица, их мощь и неповторимость. Поэтому, когда он пишет о высшем идеале народа - он всегда пишет о конкретном лице. А если говорит о "типическом" ("типическом русском" в данном случае) - то всегда говорит об уклонении.
Опера, если задуматься на минуту (и «Севильский цирюльник» именно в этом смысле образцовая опера, поскольку на эту повседневность не набросила свой флер отдаленность во времени, сама по себе делающая повседневность проявляющей свой внутренний стержень бытийности) – очень странное явление, почти белая ночь – это пространство, где обыденность посредством музыки может проявить свои потенции велико
Очень верно! Бывает, что время не терпит, тогда важнее скорость. И, мне кажется, главным терапевтическим эффектом обладает просто наличие пространства, в котором человек может не бояться разворачивать свои листочки и веточки - для их рассматривания.
То опять, кажется ему, что если он и не будет необыкновенным, а самый обыкновенный, то деньги дадут ему всё — т. е. власть и право презрения. Достоевский. Черновики к 1-му "Идиоту".
Просто его «свой» опыт более, чем «свой» - гений включён в Божию сеть, в нём течёт не его ток, а Божий, и это даёт уверенность не в себе и своём опыте, а в той истине, которая в гении течёт. Наверное другого способа самостояния и не существует...
Важная вещь, к которой мы, мне кажется, совместно подошли на вчерашних съемках у Владимира Романовича Легойды (передача "Собрались с мыслями", тема "Мой Достоевский", второй гость - Вадим Владимирович Полонский). Может, она там в окончательном виде не прозвучала. И доразъясню немного.
Да, симпатичное замечание. А у меня бывает, что в беседе я отвечаю не на слова, а на интенцию или внутренний запрос, вопрос, который не озвучен прямо, но из которого течет мысль собеседника (на это всегда указывает вектор и ход его сообщения, причем моя ответная мысль схватывает это раньше меня - раньше моего осознания).
Да! И мне кажется, что зрелость очень похожа на детство (непосредственность, свобода), но она базируется на других основаниях. Свобода от чужого и даже своего знания, умение не знать наперёд, а смотреть и видеть - это очень похоже на детскую чистоту и готовность познавать неведомое без ярлыков.
В первой главе знаменитой книги Эриха Ауэрбаха «Мимесис», в которой сопоставляется гомеровский эпос с эпосом библейским (в последнем случае слово «эпос» нужно бы взять в кавычки), глубина очевидно появляется тогда, когда, когда в повествование вторгается Бог, внеположный этому миру, принципиально неявленный в нем, являющийся отчасти в каких-то его образах и событиях.
Соня Мармеладова, мы все знаем, что она читает Евангелие, но ещё она читает «Физиологию» Льюиса. А «Физиология» Льюиса это, во-первых, очень интересный текст, который тоже очень многое даёт для понимания, но это ещё и некий символ, некий маркер, потому что это про то, что в 19 веке вообще мышление человека сдвигается в сторону физиологичности, и организм начинает рассматриваться...
Татьяна Касаткина, ВК: О зависти. Нет, не "давайте найдем, что тут полезного". Полезного здесь нет. Чувство разрушительное и неплодотворное (если понятий не подменять). Мне кажется, что выходить из него можно, поменяв вопрос. Не "почему я так не могу?" - а "почему я так не делаю?"
Известно, что "Преступление и наказание" - роман, сильно пострадавший от редакционных вмешательств. В частности, из этой сцены Катков убрал слова Сони о том, что ее грех - это не то, о чем подумал Раскольников (и Катков), когда она произнесла это слово, а вот это вот:
Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз я это делала. Ах как теперь вспоминать целый день было больно!