Готфрид Бенн

Нечто в воздухе туманном
Выросло, сгустилось вдруг,
Белым саваном нежданным
Вмиг покрыло ель и бук.

На деревьях заблестело,
С облаков спустясь, легло,
Красотой своею белой
Этот темный мир спасло.

...Светлы озера под луной,
поля чисты, пусты аллеи,
но где победы, где трофеи
царств, предначертанных тобой?

Броженье плоти, винный дух,
здесь, где оправданы рожденья 
успехом самоутвержденья, -
ты выбрал пораженье - Дух.

...Откуда и куда? Ни ночь, ни утро, –
За здравие? За упокой?
Спросить ответ у веры было б мудро, –
Но у какой?

О, если все мыслители о Боге
помыслят, и склонятся к одному,
и пастыри, и паства, все в итоге
причастием с себя омоют тьму,

вино стечет, как кровь из общей раны –
и стол один – преломит хлеб семья,
о, этот вкус, о, этот час осанны,
когда найдешь потерянное Я.

...И спрашивая без зазренья,
возьмешь много позже в толк,
что есть лишь одно: терпенье 
– от смысла, от веры, от рвенья –
судьбою навязанный: долг!

Проходят под гибельным знаком
розы, снега, моря,
есть две только вещи: вакуум
и меченный атом – Я.

Давай, брат, потолкуем, 
кто не молчит, тот жив,
пока мы жар смакуем,
поленьев подложив,

покамест речь врачует, 
слова – паллиатив;
кто видит, слышит, чует, 
кто не молчит, тот жив...

Шторм. За все шкалы
ночью заходит душа. 
Ты увидишь оскалы
пробудясь и дыша. 
Срыв, и куда-то канет 
весь сияющий флёр.
Маршал Ниель обманет
never – o nevermorе.

Осыпь развалин
утром лежит в наготе:
ты зачем-то оставлен
в мировой пустоте...

I

Когда бы нам в бульоне первобытном
остаться сгустком плазмы. Круговерть
смешала бы в одном настое сытном:
зачатье и рожденье, жизнь и смерть.

Планктоном стать, или песком бархана
во власти ветра – это благодать.
Глаз стрекозы, или крыло баклана,
так совершенны, что должны страдать...

В угаре частью, частью со слезами
от видимостей – нескольких, причем,
в те годы сердце билось, и часами
там бились бури – чьи-то бури – в чем? 

В компании, и без сопровожденья,
обычно под покровом, в глубине 
тебя несли и старили теченья,
внутрь продвигая то, что было вне...

Я встречал людей, которые,
на вопрос о том, как их зовут,
робко – словно совсем не могли претендовать на то,
чтобы иметь ещё и наименование –
отвечали: «Фройляйн Кристиан», прибавляя:
«как имя», они хотели облегчить вам понимание –
никаких сложных фамилий,
вроде «Попиоль» или «Бабендерерде» –
«как имя», пожалуйста, не обременяйте свою память!..

Морок. Диапазоны
Душе нипочем в ночи.
Ласки, тиски, резоны,
Ложки и рогачи.
Ты – и твержу потерь я
Перечень-приговор.
Нильский разлив неверья –
Невер-, о невермор!

Хлам, и всегда руины
Утром заголены:
Ты и твои глубины;
Явью червивы сны.
Выпей - и тень проступит
Губою на ободке.
Линия – кто преступит,
С кем?..

Полторы палаты, тринадцать мест
Беднейшие женщины Берлина,
заключенные, проститутки, бездомные…
У всех одна и та же причина
скрючиться – тот же кричащий жест.
Криков нигде не умеют встречать,
как здесь, привычным таким безразличьем.
Здесь всегда есть кому кричать.
«Женщина, тужьтесь! Понятно, да?
Такое не делается без труда.
Так не тяните! Давайте! Ну же!
Дерьмо попрет, бывает и хуже.
Вы не на отдыхе! Здесь не игра!..

Ты окружён словами
и значит – совсем один.
Для почестей с цветами
в сей жизни нет причин.

Ты смотришь им прямо в душу,
ища исконный лик,
много уж лет – послушай,
так ты зайдёшь в тупик.

Взгляни – для бесед полночных
свет мягкий в домах людей,
перлом с губ розовых, сочных
слово летит без затей...

На этой маленькой, почти детской кровати
скончалась Дросте (в Мерcбурге та кровать теперь эскпонат музея),
на этом диване в доме у столяра - Гёльдерлин,
на санаторных койках где-то в Швейцарии - Рильке, Георге,
на белых подушках в Веймаре
угасли
большие черные очи Ницше,
всё это теперь лишь хлам
или вовсе не существует,
призраком стало,
утратило сущность
в безболезненно-вечном распаде...

Мне думается, что вас уже некоторое время занимает вопрос: что же оно все-таки такое, это современное стихотворение, как оно выглядит? Попытаюсь ответить методом от противного, а именно рассказать, как НЕ должно выглядеть современное стихотворение...

Когда непостижимое восстало, 
воскресло Божество, заговорив,
стихи возникли – в них начало,
скорбей непрекращающийся взрыв.
Пусть бьётся сердце в чаянье походов,
строфу насилье власти не прервёт;
союзы и вражду народов,
входя в уста, строфа переживёт.

И маленькое племя тоже пело,
как пел индеец яки и ацтек;
гнёт белых, их корысть оно терпело,
оставшись в строфах полевых навек...